Судья листала.

— Средства использованы по назначению, — продолжала я. — Процедура проведена, беременность наступила. При получении денег ответчица заявила, что состоит в отношениях с гражданином, готовым стать отцом ребёнка, и что речь идёт о её семье.

— Это соответствовало действительности?

— Частично. — Я держала руки на кафедре. — На момент получения средств у ответчицы имелись отношения с двумя мужчинами. Ни один из них не был мне назван. Одним из них был мой жених.

В зале зашуршали.

— Продолжайте.

— Через два месяца после получения денег ответчица заявила моему жениху, что беременна от него. Через три месяца в присутствии сорока сотрудников холдинга она публично обвинила меня в том, что я предлагала ей деньги за прерывание беременности. В обоснование были предъявлены изображения переписки.

Я подала следующий том.

— Заключение экспертизы номер сто двенадцать. Изображения изготовлены путём монтажа. Указан программный след, установлены несоответствия в интерфейсе и во временных метках.

Судья читала минуты три.

— Ответчица, вы признаёте требования?

Вика подняла голову.

— Нет, — сказала она.

Голос у неё был сиплый.

— Основания?

Юрист по назначению зашуршал папкой и начал что-то про пропуск срока. Судья выслушала и отклонила.

Вика встала сама. Юрист попытался её придержать за рукав, она отдёрнула руку.

— Можно я скажу? — спросила она.

— Говорите.

Она вышла из-за стола и остановилась посреди зала.

— Она разрушила мою жизнь, — сказала Вика.

Она произнесла это тихо, и потом сорвалась.

— Она разрушила мне всё! Я потеряла ребёнка, у меня его сейчас отбирают, вот в этом самом здании, после обеда! У меня нет работы, у меня нет дома, я живу на деньги мужчины, ненавидящего меня! Я в тридцать четыре года хожу в свитере из перехода!

— Ответчица, по существу.

— Это и есть по существу! — Она развернулась ко мне. — Ты приехала на вечеринку в красном платье и включила запись. Ты собирала её месяцами. Ты сидела и слушала, как я разговариваю, — ты понимаешь, что ты за человек?

Зал молчал. Судья не перебивала.

— Я взяла у тебя деньги, — сказала Вика. — Да. Я спала с твоим мужиком. Да. Но я тебе жизнь не ломала. Я просто хотела нормально жить, первый раз в жизни. А ты пришла и всё сожгла, потому что тебе стало обидно.

Она замолчала и стояла посреди зала, тяжело дыша.

Я поднялась.

Внутри у меня было очень тихо. Я готовила ответ на эту речь девять месяцев и в итоге сказала другое, короче.

— Вика, — сказала я. — Ты сломала её сама. Когда легла в мою постель.

— Я...

— Дальше я только показала людям твой голос. — Я смотрела на неё через зал. — Всё, что прозвучало двадцатого февраля, сказала ты. Своими словами, по своей воле, никто тебя за язык не тянул. Я даже интонацию тебе не подобрала.

Вика открыла рот.

— И вот ещё что, — сказала я. — Ты сейчас перечислила, чего у тебя нет: работы, дома, денег. В ноябре у меня не было ровно того же самого. Разница между нами в одном: ты пришла и забрала, а я села и заработала.

Она смотрела на меня и молчала.

— У меня всё, ваша честь, — сказала я и села.

Решение по моему иску огласили в двенадцать сорок.

Взыскать восемьсот сорок тысяч основного долга. Проценты за пользование — сто двенадцать тысяч. Компенсация морального вреда по эпизоду с ложным обвинением — четыреста тысяч. Судебные расходы.

Итого — миллион триста пятьдесят две тысячи.

Вика этих денег не имела и иметь не будет. Я знала это, подавая иск, и подавала всё равно.

Мне нужна была строчка в решении. Мне нужна была бумага, где написано чёрным по белому: обвинение было ложным, доказательства подделаны, деньги получены обманом.

Я девять месяцев жила без этой бумаги. Люди верили мне на слово, на красное платье, на запись. Мне требовалось решение суда.

Я его получила.

Копию я потом заказала в трёх экземплярах. Один лежит у меня в сейфе до сих пор.

Второе заседание началось в два.

Тот же зал, другой состав участников. За столом истца сидел Костя, огромный, в костюме, купленном явно вчера. Рядом — я, его представитель. С другой стороны — Вика и тот же мальчик-юрист.

В зале присутствовали представитель органа опеки и прокурор.

Дело шло два с половиной часа.

Я вела его ровно так, как обещала в июле.

Никакого февраля. Ни одного слова про постель, про моего жениха, про запись с камер. Только медицинские документы и акты.

Патронажная сестра, вызванная свидетелем, рассказала про четыре несостоявшихся визита. Педиатр из детской поликлиники на Профсоюзной — про недобор веса в три и в пять месяцев и про пропущенную вакцинацию. Соседка по площадке — про ночь в июне, когда ребёнок кричал за стеной три часа, а на звонки никто не открывал.

Представитель опеки зачитала акт обследования: продукты отсутствуют, детская кроватка используется для хранения вещей, ребёнок спит с матерью на диване.

Вика слушала всё это, глядя в одну точку.

Один раз она сказала:

— Он у меня спит спокойно. Он вообще спокойный.

Судья кивнула и попросила продолжать.

Прокурор поддержал требования частично: он просил ограничить в правах, дав матери шесть месяцев на исправление.

Я тоже просила ограничение.

Я специально поставила это в письменные пояснения, и Костя со мной спорил дважды, и я его убедила.

Суд решил иначе.

Перед оглашением был перерыв, двадцать минут. Мы стояли с Костей в коридоре у окна.

— Зачем вы просили ограничение? — спросил он. — Вы же могли добить.

— Могла.

— Так почему?

— Потому что через год он начнёт говорить, — сказала я. — И однажды спросит про мать. Мне нужно, чтобы вам было что ответить, кроме «её лишили».

Костя помолчал.

— Вы её жалеете?

— Нет, — сказала я. — Я думаю о нём.

— Лишить Ланских Викторию Александровну родительских прав в отношении Костина Артёма Константиновича, — читала судья. — Передать ребёнка на воспитание отцу, Костину Константину Игоревичу. Взыскать с ответчицы алименты в размере одной четвёртой всех видов дохода.

Вика сидела.

Она не закричала, не заплакала, не встала. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и смотрела в стол, и лицо у неё было спокойное, и вот это спокойствие оказалось хуже всего.

Костя рядом со мной опустил голову и выдохнул.

— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — сказала судья. — Заседание окончено.

Все встали.

Вика поднялась последней. Она собрала свою сумку, накинула на плечо и пошла по проходу к дверям, мимо нашего стола.

У стола она остановилась.

Мы посмотрели друг на друга — впервые за весь день прямо, в упор, с полутора метров.

Я думала, она скажет что-нибудь про меня.

— Кость, — сказала она, глядя мимо меня. — Он ночник любит. Синий такой, на розетке. Без него не засыпает.

Костя поднял голову.

— Я знаю, — сказал он.

— Ну и хорошо.

Она пошла дальше и вышла в коридор.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Про ночник.

У женщины полчаса назад забрали сына. Из всего, что можно было сказать напоследок, она выбрала синий ночник на розетке.

Я поняла тогда одну вещь, и она меня не отпускала потом ещё долго.

Вика не была чудовищем. Чудовище — это удобно, чудовище объясняет всё сразу. Она была обыкновенной женщиной с плохим характером и жадностью, и эта женщина за восемь лет ни разу не подумала, что за поступки бывает расплата.

От этого мне стало хуже, а не легче.

Во дворе суда меня ждали.

Мать Кости, женщина лет шестидесяти в кофте, стояла у машины с коляской. Она увидела нас на крыльце и подняла руку.

Костя пошёл к ним быстро, почти побежал. Он наклонился над коляской, что-то там поправил и остался стоять согнувшись.

Я спустилась и подошла ближе.

— Спасибо вам, — сказала мать Кости. — Он мне про вас рассказывал.