— Нет, — сказали они одновременно.

Корнилов поднял брови.

— Не сейчас, — пояснил Артур. — Если откатим знания, мы не закончим формулу. Она держится на стыке, на том, что мы видим обе стороны одновременно. Измените нас сейчас, и мы снова станем двумя половинками, которые не помнят, как складывались вместе.

— Сначала формула, — добавила Стася. — Потом остальное.

Корнилов улыбнулся. Тепло, будто к нему все-таки приехали внуки.

— Вот это я понимаю, — сказал он. — Работайте.**

**[Прим.автора: Ученый из отдела магнитных разработок признался сам и наказания не понес. Корнилов счел, что человек, искренне веривший, будто меняет местами двух макак, виноват разве что в излишней доверчивости, за это в «Генезис Фарм» тоже увольняют, но не таких редких гениев. Имя его так и осталось засекреченным, и я тоже его не назову, даже тебе. Скажу только, что сейчас он получает зарплату, которая многим и не снилась, потому что его купили спецслужбы увы неизвестно какой страны. Но открою секрет: в одной из лабораторий на другом конце света теперь живет кошка, выполняющая команды. И собака, умеющая запрыгивать на стол.]

Следующие недели стали самыми счастливыми и самыми выматывающими в жизни Стаси. Это было как смотреть «Во все тяжкие» и «Дневник Бриджит Джонс» одновременно на двух экранах, с той разницей, что вместо веществ у них была регенерация тканей, а вместо Бриджит вечно растрепанная она сама.

Игорь Лазарев пытался отозвать финансирование «Эпидермы». Позвонил Корнилову трижды за неделю, угрожал советом директоров, министерством, судом, азиатскими партнерами и, кажется, даже высшими силами. Корнилов выслушивал, а потом повторял: «Игорь, я тебя очень уважаю, но голосов для такого решения у тебя нет. А у меня есть.»

Об этом рассказал Дима, который имел доступ к записям звонков директора, созвоны с внешним миром прослушивались все, без исключения.

Кира все еще бросала энергетики. Это было отдельное представление, которое центр наблюдал с не меньшим интересом, чем роман кота и попугая. На третьей неделе Кира пришла в B-14, плюхнулась на табуретку у окна и объявила, что ненавидит этот мир, этот центр, этот снег и особенно людей, которые пьют кофе при ней. Потом достала из кармана худи пустую жестяную банку, которую, видимо, носила с собой как талисман, понюхала ее, застонала и швырнула в мусорную корзину у двери. Промахнулась. Банка с грохотом покатилась по полу и остановилась у ног Лазарева.

Лазарев медленно поднял ее, рассмотрел этикетку и аккуратно опустил в правильную корзину, ту, что для переработки металла.

— Вы бросаете сразу, — сказал он. — Не постепенно. С точки зрения нейрохимии это мучительно, но эффективно. Дофаминовые рецепторы восстанавливаются за три-четыре недели.

— Спасибо, доктор Скукота, — простонала Кира. — Мне сразу стало легче.

— Я серьезно. Пейте воду с лимоном. И ешьте горький шоколад, там теобромин.

Кира уставилась на него.

— Это что, забота? От тебя?

— Это протокол для достижения вашей цели, — смутился Лазарев.

Стася видела, как он отвернулся к монитору, чтобы спрятать покрасневшие уши. Кира тоже видела, но, к ее чести, промолчала.

Дима, кстати, теперь ходил к психологу с улыбкой. Раньше каждая пятница была для него днем страшного суда, Железная Рука выжимала из него соки тестами и опросами. А теперь его вел скейтер, тот самый, с короткими роликами.

— Короче, сегодня он мне показал видео, где кот боится огурца, — рассказывал он, жуя бутерброд на кухне цоколя. — И сказал, что этот кот — это я, а огурец — это мои дедлайны. А когда я спросил, что делать, он показал еще одно видео, где этот же кот через неделю спит на огурце. И сказал: «Понял?» Я сказал, что понял. Он сказал: «Ни фига ты не понял, но ты на правильном пути». Это лучшая терапия в моей жизни.

Однажды, когда Дима ушел на смену, Кира задержалась в B-14. Покрутилась у стеллажа, проверила, не отклеивается ли сова, и наконец спросила, глядя в сторону:

— Стась, а это самое. Что любит Дима? Ну, по-настоящему. Я хочу ему что-нибудь подарить. У него все есть и я не хочу дарить ему какую-нибудь дорогую фигню, которую он из вежливости поставит на полку.

Стася задумалась, потерла нос тыльной стороной ладони и вдруг вспомнила. Две головы, рыжая и светлая, склоненные над маленьким серым экраном на лавочке во дворе. Писк восьмибитной музыки. Миша кричит «давай, давай, лови его», а Дима сосредоточенно жмет на кнопки и кусает губу от усердия.

— Гейм Бой, — огласила она. — Старый, серый, первой модели. И картридж с «Покемонами», красными. Они с Мишей играли в него все детство, а потом, после похорон, Дима его где-то потерял. Или он сломался, не знаю. Но однажды, лет пять назад, увидел такой же в витрине комиссионки и стоял перед ней минут десять. Но ушел, так и не купив.

Кира смотрела на Стасю, в ее глазах медленно появлялось что-то очень серьезное.

— Ты лучшая, — сказала она наконец и обняла ее.

Кира, кстати, защищала ее теперь всюду. В столовой, когда двое ассистентов за соседним столом громко обсуждали, что «девочка из цоколя, видимо, очень талантлива в определенных вещах, раз так быстро поднялась», Кира встала, подошла к их столу и сказала на весь зал:

— Еще слово о ней, и я выведу из вашей ДНК все, что делает вас хоть немного привлекательными. Мне хватит одной ночи и одного инкубатора. Проверим?

Ассистенты не хотели.

Второй раз это случился в холле, у фонтана. Какая-то дама из отдела биохимии, шепнула подруге, что «Лазарев, конечно, оригинал, но выбирать между Ланской и этой — все равно что менять Эрмитаж на школьную стенгазету». Кира, проходившая мимо медленно обернулась и сказала:

— Знаешь, в чем разница между тобой и стенгазетой? Стенгазету хотя бы кто-то замечает.

Лорд Генри ту же радостно подхватил:

— Леди не стенгазета! Вы даже не стенгазета!

А в третий раз Кира не успела. В очереди к кофемашине на лабораторном этаже кто-то за спиной Стаси вполголоса сказал соседу: «Ну, понятно, как она получила лабораторию. Явно не диссертацией». Стася обернулась прежде, чем успела подумать, посмотрела на говорившего, молодого генетика с идеальной укладкой, и сказала спокойно, уверенным голосом, которому научилась у Лазарева:

— Я получила лабораторию за проект, который стоит первым в реестре перспективных исследований центра. Вашего проекта, как я помню, там нет вообще. Может, вам стоит задуматься не о том, как ее получила я, а о том, почему ее не получили вы?

Генетик покраснел и замолчал. А у Стаси тряслись руки, пока она несла кофе и шоколад в лабораторию. Но тряслись они не от страха, а от чего-то совсем другого. Похоже было на гордость.

Формула не складывалась уже ровно три недели.

Они сидели над ней сутками. Исписали маркером всю стеклянную перегородку в B-14. Генетические цепочки слева, его почерком, с длинной палкой у «т». Схемы регенерации справа, ее почерком, с круглыми «а». Посередине они встречались, и там была дыра. Одно звено, один переход между каскадом воспаления и экспрессией теломеразы, который не работал. Каждый раз, когда они прогоняли модель, клетки на третьем цикле начинали делиться слишком быстро, и вместо регенерации получалось то, о чем вслух лучше не говорить.

— Это как «Игры разума», — сказала Стася в половине второго ночи на исходе третьей недели. Она сидела на полу, обхватив колени, и неосознанно грызла кутикулу на указательном пальце. — Помните, где Рассел Кроу видит формулы на окнах? Вот мы так же. Только он сошел с ума, а мы еще нет. Хотя я уже почти.

Артур, стоявший у перегородки, обернулся. Посмотрел на палец у ее губ, и что-то в его лице стало таким мягким, что Стася перестала грызть и опустила руку.

— Что?

— Ничего, — сказал он. — Вы всегда это делаете. Сравниваете все с фильмами и грызете кутикулу, когда думаете или нервничаете.