«Стивен Кинг.»

Она не знала, сколько это стоило. Не знала и не хотела знать. Сидела на кровати в одеяле и смотрела на эту подпись, пока буквы не расплылись.

Свой подарок она оставила у его двери еще вечером, до ужина. Тоже книгу. Доктор Сьюз, «Как Гринч украл Рождество», тоненькую, с картинками, купленную через Диму за три копейки. На первой странице она написала: «В конце его сердце выросло в три раза. Ваше я проверю». Эмоции, при написании этой записки были иными, чем те, которые она испытывала чиркая Марку записки с подсказками по методиками. Она точно знала, что эти ее слова будут иметь для читающего значение, а не только для нее.

За завтраком они не смотрели друг на друга. Совсем. Он резал омлет на идеальные квадраты. Она мешала какао. Виктория болтала про прием у каких-то Голицыных, которые по мнению Стаси, наверняка разбогатев сменили фамилию, или заполучили ее посредством брака.*** Валерия изредка кивала. Никто ничего не заметил.

***[Прим.автора: На правах рассказчика смею немного подушнить и предположить, что эти самые Голицыны могут быть всего лишь потомками крепостных, в тот момент, когда бывшие крепостные крестьяне получили фамилию Голицыны в процессе массовой паспортизации после отмены крепостного права в 1861 году. Стася кстати тоже об этом знает, но сейчас совсем не вспомнила, у нее, знаешь ли мысли сейчас заняты совсем, совсем другим.]

В коридоре после завтрака они столкнулись. Артур вперил в нее взгляд верного породистого сеттера. Только вот как раз верности в нем не было. И она хороша, блин!

— Это была ошибка, — сказала она быстро, глядя в стену. И сколько раз она будет это повторять, перед тем как перестанет это повторять? — Мы не должны были. Больше не стоит.

Он долго молча смотрел нее…

И кивнул. Не сказал «да» и не сказал «нет». Просто кивнул.

А потом, в самом конце коридора, прежде чем свернуть за угол, обернулся.

И она заметила, что у него под мышкой был Гринч.

Ошибка была допущена еще дважды. Потом Стася перестала считать, но ей казалось, что ошибок было больше, чем проведенных в поместье дней, количество которых теперь казалось ничтожно маленьким.

Днем они изображали субординацию. «Госпожа Миронова, подготовьте данные». «Артур Игоревич, центрифуга свободна». Валерия наблюдала. Виктория наблюдала. Прислуга, кажется, тоже наблюдала: в этом доме у стен были не уши, а целые антенны.

Он проходил мимо нее в коридоре, не останавливаясь, не поворачивая головы, и бросал на ходу, почти беззвучно: «Вы сегодня прекрасны». И шел дальше. А она стояла и чувствовала, как по спине бегут мурашки размером с кулак.

Она оставляла ему записки в лаборатории. На предметных стеклах, маркером, крошечные сердечки. Он находил их под микроскопом. Однажды при ней. Посмотрел в окуляр, замер, медленно поднял голову и так посмотрел на нее через всю лабораторию, таким счастливым взглядом восторженного подростка, что Стася чуть уронила пипетку.

Они посмотрели все рождественские фильмы, какие она смогла найти. «Реальную любовь», где он полфильма возмущался, почему никто не говорит правду, а потом замолчал на сцене с карточками. «Гринча» еще раз, потому что он попросил. «Праздник» тридцать восьмого года, который он смотрел в детстве и который Стася, к собственному изумлению, тут же полюбила.

— Это вайб? — спросил он, старательно выговаривая слово. — То, что сейчас. Атмосфера?

Она вынула руку из ведра с попкорном.

— Когда вам хорошо, хотя вокруг беспорядок. Вы такое чувствуете?

Он не ответил, смотрел на ее губы. На крошку в уголке рта. Потом наклонился и снял эту крошку своими губами.

Этой же ночью Стася проснулась от стука. Не в свою дверь, в его. За смежной стеной. Ровный, настойчивый стук каблуком в дерево.

— Артур, дорогой. Это я.

Голос Виктории — бархатный и ядовито тягучий.

Тишина, за которой последовал щелчок замка. Стася вжалась в подушку и перестала дышать, ей было страшно от того, что она все услышит.

— Нет, Виктория, — сказал Артур. Ровно, без эмоций, как будто отклонял заявку в корпоративке. — Иди спать.

— Мы почти помолвлены. Ты же понимаешь…

— Я в курсе. Иди спать.

Щелчок. Стук каблуков по паркету — удаляющийся, быстрый, злой. Потом тишина.

Стася лежала в темноте и улыбалась в подушку так, что болели щеки. Она ненавидела себя за эту улыбку, и в тоже время внутренне порхала.

Стеклянная оранжерея, с куполом — как подобает, пряталась за восточным крылом. Артур сказал о ней вскользь, за обедом. Стася переспросила: «Настоящая? Своя собственная?» Он сначала посмотрел с искренним непониманием, но вскоре опомнился.

А вечером туда отвел.

Внутри было влажно и тепло, как летом после дождя. Орхидеи висели в воздухе и распространяли тропический аромат — белые, фиолетовые, пятнистые, похожие на бабочек, которые забыли улететь. Лимонное дерево стояло в кадке и было все в желтых плодах. Настоящие лимоны —в декабре, под Москвой. За стеклом бушевала метель, а здесь капала вода с листьев.

— Кто-то из родителей этим увлекается? — не выдержала Стася.

— Нет, оранжерея исключительно для того, чтобы выращивать цветы и фрукты, — потом добавил: — Я прихожу сюда, когда хочу побыть один.

Они шли по дорожке из светлого камня. Он показывал: вот эта орхидея с Борнео, ее везли в специальном контейнере, вот эта редкая, ее больше нигде в России нет, вот особенные лимоны, которые никто не ест, потому что они для красоты. Стася слушала и кивала и думала о том, что человек, который прячется в оранжерее, чтобы подумать, наверное, очень одинокий человек.

Телефон в кармане завибрировал. Потом зазвонил. Мелодия была медленная, нежная, какая-то песня из старого фильма, которую она поставила на звонок сто лет назад и забыла сменить.

Стася не стала брать трубку. Засмеялась, сама не зная чему, от какой-то нервной неловкости, вероятно.

А он вдруг протянул ей руку.

— Позвольте?

Она не поняла.

— Что?

— Танец. — Он был серьезен. Абсолютно. — Меня учили вальсу с шести лет. Если что, я подскажу.

Она положила ладонь в его руку. Он обнял ее за талию. Привлек к себе, вплотную. И повел.

Они танцевали среди орхидей под мелодию звонка из кармана ее джинсов. Артур вел уверенно, легко, так, что она почти не касалась пола, и смеялась, а он смотрел на нее сверху вниз с тем выражением, которого она раньше у него не видела. По крайне мере до того самого момента, когда он помог ей слезть со снегохода — мягким, беззащитным.

— Лазарев… — Она задыхалась, глядя на расстегнутый ворот его рубашки, всего одна пуговичка, явно лишь для удобства а не напускной случайной очаровательности. Но только сейчас она поняла, каково смотреть на точку, притягивающую взгляд намертво. — Что мы делаем?

— Я двадцать восемь лет жил в стерильном боксе, — тихо сказал он. — Я думал, что человеческие эмоции — это дефект сборки. А потом в мою голову влетела сумасшедшая девушка в стоптанных кроссовках, которая ест горькую кожуру от мандаринов и разговаривает цитатами из хорроров. Девушка, которой настоящая жизнь и открытость интересам не помешала стать талантливым… нет! Гениальным дерматологом. Я восхищаюсь вами, Стася. Безоговорочно.

Он наклонился. Она закрыла глаза.

Мелодия оборвалась.

А телефон в кармане начал пищать. Уведомления. Одно, второе, пятое, десятое. Сыпались, как град по стеклу.

Стася открыла глаза и отстранилась, так и не позволив этому прекрасному мигу стать еще прекраснее.

Что-то было не так. Она достала телефон и посмотрела на экран. И после увиденного кровь отхлынула от лица так быстро, что закружилась голова.

Семь пропущенных звонков с неизвестных номеров. Двенадцать сообщений. Она открыла первое.

Спутниковый снимок — сверху, с большой высоты. Парк с ровными рядами елей, дом с башенками, стеклянный купол оранжереи.