Связь оборвалась.

В лаборатории стало тихо, только гудели холодильники. Стася медленно повернулась к Артуру. Он стоял у стола, положив обе ладони на столешницу, и смотрел на планшет, как смотрят на гранату.

— Вы поедете со мной на Рождество, — сказал он наконец. — К родителям. Это нужно для проекта.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Рождество? — Стася моргнула. — Оно же у нас седьмого января.

— У нас ориентир на двадцать пятого декабря. — Он потер переносицу. — Родители много лет жили в Бостоне. Семья празднует по американскому календарю, потом остаемся на Новый год на каникулы.

— То есть неделя. С вашими родителями.

— Восемь дней.

— Вы меня утешили.

Он вздохнул, выпрямился и подошел ближе. Не вплотную, но ближе, чем стоял все последние дни, когда изображал доктора скукоту.

— Это правда, Стася. Все правда. Вы соавтор. И вы знаете, что мы… что наши знания лучше продвигаются, когда мы рядом. Я не смогу продолжать работать там один. Вы не сможете работать здесь одна. Это не предлог, это причина.

Она знала, что это была правда. Они проверяли. Когда он уезжал на двое суток на конференцию в Анкоридж, у нее в голове все сыпалось, как песок, генетика путалась, почерк скакал. Когда он вернулся, все встало на место за полдня.

— А Виктория? — спросила она. Тихо. Слишком тихо.

— Виктория приедет отдельно. Она гостья. Вы — соавтор.

Стася смотрела на него долго. На очки, на челюсть, на водолазку цвета «викунья», который она уже, кажется, возненавидела навеки. На руки, которые сняли двадцать три полоски альбедо скальпелем.

Снаружи был мир. Там, за магнитными полями, за радиопоглощающей пеной, за ложными спутниковыми снимками, был мир, в котором жил Егор. Она полгода не выходила отсюда. Центр, а не Дима был ее бомбоубежищем, как сказал Вениамин. А теперь ее звали наружу. Туда, где снаряды.

Но в конце концов поместье Лазаревых — это не ее подъезд. Там охрана. Там высокие заборы.

А еще там будет лаборатория. Он точно устроил там лабораторию, он не может без нее. И они будут работать. И она сможет доделать свою формулы, продолжить проверять эту точку на стыке нервной ткани и кожи, которая не отпускала ее уже неделями.

И там будет Виктория, которая ее ненавидит. Которой она, Стася, почему-то совсем, ни капли, ни на секунду не хотела отдавать Артура. Даже на восемь дней, даже если он и не ее вовсе.

— Хорошо. Но если ваша мать меня съест, я буду кричать.

— Я не позволю.

— Вы не можете контролировать свою мать.

Артур помолчал. Потом снял очки, взглянул на нее. Глаза его были серые, с зеленым у зрачка, лед над мелководьем.

— Могу. Просто раньше не пробовал.

— Где это поместье?

— Под Москвой. — Он отвел взгляд к окну. — У нас есть дома в Бостоне, в Женеве, шале в Альпах и в Аспене. Но я настоял, чтобы Рождество мы встречали на Москве.

— Почему?

Он молчал так долго, что она решила, что не ответит.

— Потому что только там я почти чувствую себя дома, — произнес он тихо, будто признавался в чем-то постыдном, повторил. — Почти.

И Стасе вдруг расхотелось нервничать за себя. Потому что перед ней стоял человек с тремя докторскими, фамилией, открывающей любые двери и собственным снегоходом с одиннадцати лет. И у этого человека было лишь место, где он «почти» чувствовал себя дома.

Почти. Не абсолютно.

Ей стало его так жаль, что захотелось обнять. Прямо здесь,под взглядом совы на холодильнике. Она не обняла, но взяла со стола термос с веточкой малины, открутила крышку и протянула ему.

— Горячий шоколад, — сказала она. — Сладкий. Пейте, вам нужно.

Он посмотрел на термос, потом на нее.

И взял.

За день до отлета в столицу столовая «Генезис Фарм» напоминала поле боя, где главным оружием выступали подносы и светские сплетни, одной из главных незатухающих сплетен была дружба небожительниыа с обитательницей цоколя. Стася сидела у окна, судорожно ковыряя вилкой салат, пока Кира Бельская с ноги двигала соседний стул и вываливала на стол три гигантских чехла с одеждой, которые только что принесла ее ассистентка.

— У тебя что, есть ассистентка? — удивилась Стася.

— Конечно! Я хотела ассистента, но решила, что пощажу Диму. Много ревновать вредно.

Дима сидел рядом, ел котлету без ножа и молчал, довольным молчанием, потому что рядом щебетала та самая девушка и периодически подмигивала ему. А Стася почти смирилась, что самая важная девушка в его жизни — не она. Но что было очевидно — концепция ревности этому парню явно не знакома и знакомиться с ней он не планирует. Он казалось бы не слышал их разговора вообще, передал задачу решать проблему нервозности Стаси своей девушке, как эстафету — дескать стала подругой, расхлебывай.

— Слушай внимательно главное правило, — Кира Бельская сомкнула палочки для суши, глядя на Стасю с тем спокойствием человека, который вывел шоколадного мейн-куна на тридцать пять процентов больш, чем положено по породе и теперь считает, что способен на все. — никогда не говори, сколько что стоит. И никогда не спрашивай. Даже если тебе подадут суп в золотой супнице с гербом. Никогда не называй вещи дорогими. Если тебе покажут вазу за стоимость квартиры, говори: «Интересная работа». Если тебе дадут устрицу, не спрашивай, живая ли она. Если тебе нальют вино, не надо нюхать его так, будто ищешь в нем ацетон.

— А если там будет ацетон?

— Тогда тем более не говори. У них ацетон называется «ноты дубовой бочки».

Столовая гудела обеденным гулом. Пахло печеной тыквой, трюфельным маслом и почему-то корицей: кухня начала готовиться к Рождеству раньше календаря. Под потолком висели еловые гирлянды, живые, привезенные вертолетом, с крошечными серебряными шишками, и пахли они так, что Стасе хотелось встать на стул и засунуть их в нос.

— Я вообще не понимаю, зачем я туда еду, — простонала Стася и уронила голову на руки. — Я переживаю из-за всего сразу. Там его мать и отец, которые посмотрят на меня как на пятно на персидском ковре. Я еду в поместье, где мрамор дороже моей жизни, где женщина носит кимоно за полмиллиона. А я… я там вообще никого. Лаборантка. Соавтор по случайной милости. И главное — Виктория, будет там на правах будущей хозяйки… Восемь дней, Кир. Восемь. Это как «Пила», только с фуа-гра.

— Фуа-гра сейчас немодно, — со знанием дела мотнула головой Кира. — Будет что-нибудь деконструированное. Правило второе: вилки снаружи внутрь. Если не знаешь, что сказать, скажи «как интересно» и отпей. Правило третье: если Ланская улыбается, значит, бьет. Если не улыбается, значит, бьет сильнее, но без свидетелей. Если Виктория начнет извращаться — смотри ей в глаза и молчи. Это бесит их больше всего.

— Утешила. А когда не бьет?

— Правило четвертое. — Проигнорировала Кира вопрос и кивнула на чехлы. — Платья. Ты в том черном платье выглядишь как стажер на собеседовании, к тому-же Ланская видела тебя в нем дважды. У меня же их сорок семь, и большинство я ни разу не надевала, потому что мама покупала их под конкретных женихов. К счастью я взяла часть из них с собой. Вот это изумрудное — под нефтяного магната из Эмиратов. Черное с открытой спиной — под банкира из Цюриха, ему было семьдесят два. Бордовое бархатное — под сына сенатора, он оказался не заинтересован в невестах, и мы до сих пор переписываемся и дружим. Бери все три.

— Кира, я не могу носить вещи за триста тысяч…

— Можешь. Они заслужили выйти в свет не ради только продажи. — Кира подмигнула. — Вернешь с историями, а лучше если оставишь себе. Правило второе: не оправдывайся. Никогда. Ты — соавтор проекта, который стоит первым в реестре. Ты спасла центр от лавины и скандала. Ты — тут по праву.

— Я не уверена. И… кажется ты сбилась со счета, ты точно гений?

— Значит так, запомни! Платья — это броня. Если поедешь в свитере с катышками, мамаша Лазарева схавает тебя без термообработки. Значит так, смотреть нужно сверху вниз, а на вызывающие фразы Ланской лениво вздыхать.