А через пару дней совет директоров запросил внеплановый отчет по последним работам над «AR15». Еще и прибыл в полном составе, насколько Артуру было известно. Но его это совсем не интересовало. Его интересовало, рассказал ли Дима его соавтору по проекту о ночной неловкости и попадании в руки к сотрудникам службы безопасности. Или все же то, что называется «мужская солидарность» существует и спасет его от позора?

Конференц-зал Сектора «А» располагался этажом выше лабораторий. Его проектировали с расчетом, чтобы люди с деньгами чувствовали себя здесь богами, а люди с идеями просителями, которым позволили постоять у алтаря. Длинный стол из черного стекла отражал потолочные светильники так безупречно, что над ним и под ним словно висели два одинаковых неба. За панорамной стеной лежала белая пустота, которую в девять утра еще не успел разбавить короткий полярный день. Вокруг витал дух свежесваренного эспрессо из машины, которую привезли вместе с бариста, дорогой кожи кресел, мужских одеколонов и того самого специфического аромата сухой бумаги и колоссальных денег, от которого у Артур с детства закладывало уши. За столом сидели двенадцать человек. Большинство прилетели ночным бортом из Анкориджа и Цюриха. Люди, чьи деньги работают круглосуточно словно хотели бы знать, почему не круглосуточно работает все остальное.

Во главе стола, на месте модератора, сидел Олег Коваль и крутил в пальцах серебряный карандаш.

Артур никогда прежде не задумывался о том, что Коваль его ненавидит, хотя знал это так же точно, как знал свою группу крови. Это была та чистая, дистиллированная ненависть, на которую способен только крепкий ученый-середняк, успевший побыть первым в тот короткий промежуток, когда настоящий гений еще учился в университете. Много лет Артур гордо ее игнорировал: так не замечают сквозняк, если в кабинете достаточно тепло. Но с тех пор как Коваль начал появляться рядом со Стасей, класть руку с безвкусным перстнем ей на плечо и шептаться с ней о том, о чем она не могла рассказать никому, игнорировать стало невозможно. Сейчас, встретившись с Ковалем взглядом через черное стекло, Артур понял, что ненависть эта давно перестала быть односторонней.

Стася сидела рядом с ним, не позади, как сидели ассистенты, а за тем же столом, во втором кресле, которое Артур потребовал поставить рядом накануне. Это требование вызвало у секретаря совета приподнятые брови и паузу в две секунды, которую Артур теперь умел читать. Между их локтями оставалось сантиметров десять. От Стаси пахло ее ягодой и едва уловимо ланолином с маслом малиновых косточек. Она пользовалась кремом. Эта мысль тронула его настолько, что на секунду он забыл, где находится.

— Итак, Артур, — произнес Коваль, и то, что он опустил отчество, было сделано так же намеренно, как пауза перед репликой в хорошем спектакле. — Совет директоров ждет отчет по стабилизации маркера «AR15». Мне, как одному из ведущих талантов центра, поручили провести опрос. Мы видим по представленным данным перспективу замедления клеточного распада на пять процентов. Где еще десять?

Артур поднялся и подошел к смарт-доске. Ладони под пиджаком мгновенно стали влажными, чего с ним не случалось со времен первой защиты, когда отец сидел в третьем ряду с бокалом воды в руке, как с бокалом виски. На доске светились его собственные графики, построенные три дня назад вместе со Стасей. Он выучил большую часть слов, и слова эти лежали в его памяти ровными рядами, как лежит зазубренный словарь чужого языка. Беда в том, что словарь не дает понимания логики.

— Мы наблюдаем… — Он услышал, как собственный голос опустился на полтона. — Мы наблюдаем некоторую резистентность мембранных структур.

Внутренний голос, тот самый, ровный и лекторский, который месяцами непрошено ставил диагнозы всем вокруг, на этот раз сорвался почти на крик: «Это эпителиальный пласт, при чем тут мембраны, ему нужна цинковая мазь!»

Коваль прищурился. Карандаш в его пальцах замер.

— Резистентность мембран, — повторил он медленно, с нескрываемым удовольствием. — Артур, вы оперируете терминами фельдшера из кожвендиспансера. Вы здоровы?

Кто-то из инвесторов у дальнего конца стола тихо кашлянул, секретарь опустил глаза в планшет. Артуру показалось, что пол под ногами становится тонким, как лед весной, он вспомнил зал для внутренних докладов, смешок на верхнем ряду и шепотки.

И вдруг рядом кто-то прочистил горло.

— Простите, доктор Коваль, — голос Стаси звучал так твердо, что Артур не сразу его узнал. Не было ни смешков, ни извиняющихся интонаций, которыми цоколь обычно говорит с верхним ярусом. — Доктор Лазарев имеет в виду конформационную жесткость липидного бислоя, вызванную избыточным окислением. Если ввести в буфер токоферол в пропорции один к тысяче, мы снимем натяжение и выйдем на расчетную кривую.

В зале стало неестественно тихо, двенадцать седых и не очень седых голов медленно повернулись к девушке, которую до этой секунды воспринимали как держатель для документов с функцией подачи воды. Стася стояла вперив взгляд перед собой. Только Артур, который был ближе всех, видел, что ее большой палец с силой прижимает ноготь указательного, одна из ее странных привычек в моменты волнения.

Губы Коваля тронула нехорошая улыбка.

— Лаборант суфлирует ведущему генетику проекта? Свежий взгляд на субординацию. Учтем в протоколе.

Артур вдруг ощутил, что паника, только что заливавшая ладони потом, вдруг ушел, уступив место чему-то твердому.

— Госпожа Миронова уже несколько недель соавтор проекта, — произнес он, а головы за столом принялись прятать взгляд. — Это закреплено документально, и, как я помню, вы упоминали об этом в одном из разговоров с ней. Вероятно, вы были заняты личным взглядом на субординацию и забыли изменения по ведущим проектам. В следующий раз актуализируйте информацию, если планируете задавать вопросы.

Как и ожидалось, Коваль сузил глаза до щелок, а Артур впервые в жизни испытал от этого не удовлетворение исследователя, чья гипотеза подтвердилась, а что-то более примитивное и приятное.

Дальше доклад шел гладко. Они говорили по очереди, передавая друг другу нить — когда Артур доходил до места, где его знания обрывались, Стася подхватывала раньше, чем пауза становилась заметной. Инвесторы кивали, секретарь стучал по планшету. Коваль до самого конца не произнес ни слова, только смотрел на них поверх сцепленных пальцев неотрывно и внимательно.

В коридоре, когда за ними закрылась дверь, Артур остановился.

— Спасибо. Вы меня спасли.

Стася пожала плечами и даже не посмотрела на него.

— Я спасала нас обоих. Если бы вас вышвырнули в теплые края, я бы отправилась следом. — Она помолчала, и он увидел, как у нее дрогнул уголок губ, тот самый. — И потом, вы так трогательно сказали про резистентность мембран. Жалко было смотреть.

Она ушла к лестнице, не дожидаясь ответа, а он остался в коридоре, вдыхая оставшийся после нее тонкий аромат малины из собственного крема.

Через два дня, в четверть четвертого, в кармане халата завибрировал телефон.

Артур сидел в лаборатории над протоколом, в котором уже второй час не мог перевернуть страницу. Стася ушла в холл покормить Лорда Генри. Ее не было четырнадцать минут, и он знал это точно, потому что последние дни считал минуты ее отсутствия с той же машинальной точностью, с какой когда-то считал шаги в коридоре. Номер на экране принадлежал кому-то из сотрудников службы безопасности. Он и раньше бы взял трубку, но теперь взял ее с почти точным пониманием, что звонит конкретный человек.

— Лазарев, слушайте и не перебивайте. — Голос у Димы был сухим и быстрым, было слышно, что он бежит и говорит одновременно. — Он здесь, Егор. Оформлен три недели назад техником по обслуживанию вентиляции под именем Евгений Горин. Пропуск технического персонала, доступ во весь цоколь и служебные коридоры. Я только что увидел его на камере у служебного лифта, узнал по походке, я ее навсегда запомнил, когда вытаскивал Стасю. Своих я вызвал, но они в другом крыле, минимум четыре минуты. Где она?