— От тебя ожидаемо, — вдруг улыбнулся он. — Но ты пожалеешь.

Артур снял ее руку со своего локтя. Не резко и тем более, не грубо. Как снимают перчатку после процедуры, аккуратно, двумя пальцами. Рука Виктории на секунду сжалась на его рукаве, но вот он уже вышел на середину зала, под ледяной снегоход с одинокой фигурой, и лицо у него было белым. Стася почему-то сразу поняла — от гнева.

— Вы, — сказал он тихо, но так, что задрожали, кажется, сами стекла купола, — сборище трусливых, лицемерных… — он не договорил вслух то, что хотел, потому что те слова не допускало его воспитание, но зал все понял. — Вы собирались убить трех человек лавиной, чтобы спасти свои кресла. Эту базу, ваши гранты и ваши репутации спасла девушка, имя которой вы даже не пытались узнать. Это ее план, это она в буране поила тех людей какао из собственного термоса, и сочиняла легенду, по которой им нельзя приближаться. А вы даже не внесли ее в приказ о премировании.

Кто-то уронил вилку, но снова вернулась тишина.

Корнилов первым пришел в себя. Улыбнулся широко, как политик на выборах, и шагнул к Артуру.

— Артур Игоревич! Ну что вы, право слово! Мы безмерно ценим ваш вклад! Вы перенервничали, это понятно, такой стресс… Ваша интуиция позволила вам правильно направить лаборанта, это ли не лидерство? Мы сейчас же подготовим вам благодарность!

Следом, словно эхо, включились другие голоса.

— Артур Игоревич, вы абсолютно правы, мы учтем…

— Доктор Лазарев, я всегда говорил, что у вас обостренное чувство справедливости…

— Артур, дорогой, конечно, конечно…

Они подходили к нему по одному. Извинялись перед ним. Заглядывали в глаза ему. Благодарили его за то, что он указал им на их ошибку. Трогали за плечо его.

На Стасю по-прежнему никто не смотрел. Даже теперь. Даже когда ее имя уже прозвучало на весь зал. Будто его произнесли на языке, которого здесь никто не знал.

И тогда от колонны раздался свист. Громкий, в два пальца, такой, каким свистят на футболе. Все головы снова повернулись.

— Миронова — молодец! — крикнула Кира и подняла бокал. — Стася, ты лучшая! Кто не согласен, тот пусть сам в буран едет!

— Мяу, — басом подтвердил Баунти от тарелки с крабом.

Техник в костюме не по размеру вдруг захлопал. Один. Потом к нему присоединился Дима. Две пары рук в огромном зале. Звук был жалким.

— О-о-о, — протянула Кира как-то кривя губы в усмешке и глядя на Артура. — Вот это я понимаю. Драма на миллион. Твой ход, золотой мальчик?

Артур ее не слышал, он уже шел к Стасе. Через зал, мимо Корнилова с его благодарностями, мимо ледяного снегохода, мимо Виктории, у которой тональный крем уже не справлялся со злостью и возмущением, вырвавшимися прямо на лицо. Двадцать шагов. Он остановился рядом.

Девушка дернула его за рукав, не думая о том, что это движение видели все.

— Хватит, — прошептала она. — Прошу вас. Вы делаете хуже.

— Нет, — он посмотрел на нее. И в его глазах не было ни капли привычного льда, взгляд пылал. — Вы заслуживаете, чтобы вас заметили. Даже если этот зал сгорит дотла.

И он просто взял ее за руку. Вместе с эклером. Фисташковый крем выдавился между их пальцами, а он этого, кажется, даже не заметил. Тот самый человек, который неделями выговаривал ей за каплю шоколада на столешнице.

Стася попыталась высвободиться. Все смотрели. Небожители, редкие инвесторы, Виктория, София, Марк, чье лицо в этот момент было, пожалуй, лучшим, что Стася видела за все полгода в центре. Для него она была пылью на фоне золота, и пыль не должна стоять посреди зала и держать за руку наследника фармацевтической империи, но она и не держала. Это он держал крепко. Так же, как держал ее руки на руле снегохода.

— Отпустите, пожалуйста, — выдохнула она. — Все смотрят.

— Пусть.

Кира подняла бокал, но уже не залу, а куда-то в сторону. Только себе. Потом подхватила со стола два канапе, взяла под руку подошедшего Диму и повела его к выходу. Баунти потрусил следом, волоча поводок (который Стася заметила только сейчас и была готова биться о заклад, что кто-то, узнав что Бельская поработала не только над расцветкой кота, но и над его размером, выбил решение о необходимости наличия поводка на исскуственно увеличенном в размерах коте в данный вечер, и Кира его выполнила, по-своему). Дима обернулся на пороге и посмотрел на Стасю, потом на Артура, потом на их сцепленные руки, лицо у него было нечитаемым.

Стася шагала вслед за Артуром и вдруг подняла глаза к потолку. Сияние горело. И теперь с рукой в чужой руке (чужой ли?), перемазанной фисташковым кремом, она поняла, что больше не одна смотрит вверх.

Он тоже смотрел, тоже шел с задранной вверх головой. Так, словно видел это небо впервые.

Он почти сразу отпустил ее руку, она почти не думала о том, что окончательно его простила и даже была благодарна и восхищена. Потому само собой произошло то, что происходило, когда между ними все было хорошо. Они опять оказывались рядом в не рабочее время.

Ночью они сидели в его лаборатории и ковыряли то, что официально ковырять было некогда. Те места, где «Эпидерма» и «AR15» вдруг оказывались похожими, как два отражения в неровном зеркале. Регенерация нервной ткани и регенерация кожи, теломерная кривая и кривая обновления кератиноцитов. Это было «просто из любопытства», «тренировка новых знаний и возвращение своих». Так они называли это вслух.

В такие моменты происходило нечто странное. Стася начинала понимать дерматологию. Не так, как раньше, не всем существом, а вспышками. Артур, судя по тому, как он все реже заглядывал в ее шпаргалки по генетике, переживал то же самое. Знания еще плотнее синхронизировались, когда они были рядом.

— Хан опубликовал предварительные данные, по схожей работе, — сказал Артур, не поднимая глаз от монитора. — Замедление клеточного старения.

— Это плохо?

— Каждый что-то от меня ждет. Коваль ждет падения. Ланские ждут, насколько я окуплюсь. Отец ждет, потому что Лазарев не имеет права быть вторым. У меня нет варианта быть не первым.

Он сказал это тихо, между делом, как говорят о погоде. А у Стаси что-то сжалось внутри, она увидела его страх — медленный, хронический страх, с которым живут годами и привыкают, как к шуму в ушах.

В горле образовался ком и стало жаль человека, у которого, кажется, никогда не было права просто быть и тем более выбирать.

Центрифуга в дальнем углу вдруг взвыла. Не ровным гулом, а истерично, громко. Повеяло паленым пластиком, и из-под корпуса брызнули искры.

Стася бросилась к ней, руки сами тянулись к крышке.

— Не трогайте!

Ее дернули назад за талию и прижали спиной к чему-то твердому и горячему. К нему.

— Вы с ума сошли, — выдохнул Артур ей в затылок. — Там напряжение, вас убьет.

— Там образцы!

— Образцы можно вырастить заново. Вас нельзя.

Свет мигнул, а над головой с тихим щелчком загорелись аварийные лампы. Тусклые, желтоватые, как в цоколе, и все вдруг стало мягче и страшнее одновременно.

— Щиток, — завертелась Стася. — Где щиток?

— За панелью у двери. Я не знаю, какой автомат.

— Я знаю. — Она высвободилась из его рук, он отпустил не сразу. Или показалось? — Посветите.

Он светил телефоном, она открыла панель, провела пальцем по ряду рычажков и нашла тот, над которым значилось «ЦФ-2», дернула. Вой оборвался, искры погасли. Осталось лишь их частое, как после бега, дыхание.

Они сидели на полу у мертвой центрифуги, при аварийном свете, и ждали, пока остынет, чтобы снять панель и посмотреть, что сгорело. Сидели плечо к плечу, потому что стулья стояли где-то в темноте, и идти за ними не хотелось.

— Я был неправ, — сказал Артур в темноту. — Тогда. С Ковалем. Я увидел его руку у вас на плече и сделал вывод по одной точке. Это недопустимо даже для первокурсника.