Пригласили и тех из цоколя, кто участвовал в операции. То есть Диму, Стасю и почему-то техника в оранжевом комбинезоне, который отдирал пленку со снегоходов и теперь стоял у стены в костюме, явно взятом напрокат у кого-то на размер меньше, и выглядел как человек, который случайно попал в чужой сон.

Стася была в том же черном платье. Другого у нее не было. Ресторан наверху снова раскрылся над головами, как раковина, и небо стояло над столами целиком. Сияние в тот вечер было особенно густым, изумрудным, с сиреневой каймой по краям, и медленно переливалось, будто кто-то гладил огромную занавеску с той стороны мира. Квартет играл что-то струнное. Воздух был захвачен трюфелем, морем, топленым маслом и духами в концентрации, от которой щипало глаза.

Еду везли три дня. Кира (возникшая рядом со Стасей явно на правах подруги, в смокинге, настоящем, мужском, идеально сидящем конечно, а из под которого тем не менее виднелось худи. Капюшон торчал из-за воротника, как у школьника, который пришел на выпускной с надеждой быстро свалить) рассказала, что трюфели прилетели из Перигора отдельным бортом, потому что везти их в общем грузе «унизительно для трюфеля». Икра была белужья. Стася слышала, что белугу нельзя, но Кира пожала плечами: «по старым запасам», и сказала это так, как говорят «по бабушкиному рецепту». Мраморная говядина лежала на льду розовыми пластинами, похожими на срез ткани под микроскопом. Живые камчатские крабы шевелились в специальном бассейне с подсветкой, и гости выбирали себе краба, как выбирают щенка. Посреди стола, на отдельном постаменте, как Дарвин в кабинете Артура, лежали японские дыни. Идеально круглые, с сеточкой на кожуре, каждая в своей маленькой коробочке.

— Сколько стоит дыня? — шепнула Стася.

— Как подержанная машина, — ответила Кира. — Хорошая подержанная машина.

— Это же просто дыня!

— Это дыня, которую массировали, — сказала Кира с непроницаемым лицом. — Каждый день. Вручную.

Стася решила, что Кира врет. Потом решила, что с этими людьми никогда не знаешь.

Отдельно, у стены, стоял оливье. Оливье с камчатским крабом в хрустальной вазе размером с таз. Стася подумала, что это самое русское, что она видела в центре, и почему-то растрогалась.

А в центре зала, где на прошлом фуршете стояла ледяная ДНК, теперь сверкала новая скульптура. Изо льда был вырезан снегоход, во всех подробностях, с гусеницей и лыжами. На снегоходе сидела одна фигура в длинной шубе. Одна. Стася обошла скульптуру дважды и не нашла ни второй фигуры, ни хотя бы намека на нее.

— Ледяной Лазарев, — сказала Кира временно пропадавшая где-то, снова оказавшись рядом. У ноги Бельской, в ошейнике с золотой фурнитурой, сидел Баунти, огромный и шоколадный. Стася очень хотела его погладить, а еще больше — обнять. Но пока стеснялась. — Скульптор старался. Шуба как настоящая. Не хватает только тебя, но тебя, видимо, растопили заранее.

Для Баунти принесли отдельную фарфоровую тарелку, и на ней лежала крабовая фаланга, аккуратно очищенная. Кот ел ее медленно, с достоинством, отставив одну лапу.

— Ты ему краба почистила?

— Официант почистил. Я только попросила. Баунти, фу, не чавкай, мы в приличном месте.

Баунти не прекратил. Чавкал он, впрочем, с достоинством.

Кира вновь исчезла через минуту. Потом появилась с другой стороны колонны с двумя канапе в каждой руке, протянула одно Стасе, одно сунула в рот, а два оставшихся явно несла кому-то. Стася проследила взгляд Киры и увидела Диму. Дима стоял у бара в своем единственном пиджаке, который в прошлый раз надевал на защиту диплома (у них, выходит, было что-то общее), и держал бокал с таким видом, будто это не бокал, а граната без чеки. Кира подошла к нему, вложила канапе ему в руку, что-то шепнула на ухо, и Дима покраснел до корней кудрей.

Стася почувствовала укол. Мелкий, злой и очень некрасивый. Совсем некрасивый и неуместный. Потом Кира вернулась, а Дима остался у бара, но смотрел теперь не в бокал, а на Киру, и Стася отвернулась.

Артур стоял у ледяного снегохода. Темно-синий костюм, тот же самый, не новый. Рядом с ним стояла Виктория в платье цвета шампанского, которое ей шло, как идет золотая рамка дорогой картине: безупречно и совершенно неинтересно. Виктория привычно держала его за локоть. Улыбалась своей идеальной фарфоровой улыбкой. Смеялась чьим-то шуткам, запрокидывая голову ровно на столько градусов, чтобы было видно линию шеи, но не было видно второго подбородка, которого, впрочем, и не было.

Стася потянулась к столу за эклером, скорее чтобы занять руки, чем от голода, и почувствовала, как тонкая бретелька платья соскользнула с плеча. Поправила, не глядя. Эклер оказался с какой-то фисташковой штукой внутри и таял во рту, как совесть у Марка Соболева.

Марк, кстати, тоже был здесь. У окна, с бокалом, с ямочками, с Софией и в конечно же расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Появились они к середине вечера, и причина их опоздания была слишком очевидна. София была растрепанная, с заколкой, сбившейся набок, с помадой, чуть смазанной с левого края. Стася задумалась. Нет, не то чтобы она не жалеет, что Марк не пытался с ней переспать. Но все же интересно, почему? Ответ пришел сам собой: потому что тогда пришлось бы долго тянуть отношения, либо жертвовать ее полезностью в работе. Хоть в чем-то он был мудр и не путал женщин для удовлетворения потребности животного характера с женщинами для решения рабочих вопросов.

Корнилов постучал ложечкой по бокалу. Звон разлетелся над залом, как колокольчик, и квартет смолк на полуноте.

— Друзья! Коллеги! Дорогие гости! — Директор поднял бокал с Dom Pérignon две тысячи восьмого года. Стася знала, какого года, потому что это было написано на бутылке крупно, чтобы все знали, что это две тысячи восьмой. — Четыре дня назад наш центр стоял на пороге катастрофы. И только благодаря хладнокровию, решительности и гениальной интуиции одного человека мы с вами остались в информационной безопасности. За доктора Лазарева и его блестящее решение!

Зал зааплодировал. Громко, дружно, с тем энтузиазмом, с каким аплодируют люди, которым выгодно аплодировать. Виктория сияла, как будто это ее похвалили. Кто-то крикнул «браво».

Стася смотрела в пол. Потом в потолок.

Сияние над головой медленно переливалось. Изумруд переходил в сирень, сирень гасла, и из темноты снова поднимался изумруд. Никто не смотрел вверх. Ни один человек в этом зале, где над их головами буквально горело небо. Кроме нее. Она смотрела и думала, что если уж на тебя не смотрит никто, то можно хотя бы смотреть на что-то красивое.

Она конечно не замечала, что пока она любуется природной красотой, есть человек, который любуется ею.

Артур поставил бокал.

Поставил громко, так, что звук прошел по залу, как трещина по льду. Аплодисменты споткнулись и стихли.

— Это была не моя идея, — сказал он.

Голос у него был негромкий. Стася уже знала этот голос. Им он выгонял из ее лаборатории Марка.

— Это была идея Стаси Мироновой. Она придумала операцию. Она договорилась с туристами. Она спасла конспирацию центра, пока в ситуационном зале обсуждали, как списать трех человек на лавину. Я лишь стоял рядом и молчал.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в бассейне шевелятся крабы.

Стася перестала дышать. Все головы, словно по команде, повернулись к ней. Она стояла у стены с половиной фисташкового эклера в руке, и ей захотелось стать частью обоев.

Виктория громко фыркнула. Не себе под нос, а так, чтобы все слышали.

— Естественно. Линейный персонал из цоколя справился со своей единственной ролью — решением сопутствующих мелких проблем. Хоть какая-то от них польза.

По рядам небожителей пробежал шепоток, согласный и ленивый, как рябь по воде.

Артур медленно повернулся к Виктории. Смотрел на нее долго, так, что она перестала улыбаться уже на третьей секунде. Потом вдохнул, и в этом вдохе было столько разочарования, что его, кажется, увидели даже крабы.