Он шел по коридору, читая таблички на дверях. Фамилии, набранные одинаковым шрифтом на одинаковых пластиковых карточках, вставленных в прозрачный футляр — для возможности быстрой замены. Петров. Ахмедова. Сун. Какой еще Сун? Азия точно решила преследовать его. Коридор поворачивал, раздваивался, снова поворачивал, и Артур, который мог по памяти нарисовать план любого этажа наверху, дважды прошел мимо одной и той же двери с наклейкой в виде рыжего кота, прежде чем понял это. Где-то за стеной играла музыка с басами. Где-то смеялись. Где-то работала стиральная машина, и звук ее был таким домашним и простым, что Артур на секунду остановился, не понимая, что именно его в нем царапнуло.

Миронова. Табличка была такой же, как все остальные, только в правом нижнем углу красовался крошечный стикер с малиной. Артур понял, что так жители цоколя проявляют свою индивидуальность.

Он постучал.

Дверь сразу открылась, и он застыл, забыв, зачем здесь оказался.

Лаборантка стояла на пороге в большой футболке с кислотным принтом, который он не разглядел, в мягких носках вместо тапок и с пакетиком в руках, из которого шел резкий, химический запах чего-то, что по всем законам этого мира не должно было называться едой. По крайней мере не едой для людей. Она молча смотрела на него. Он молчал. Перевел взгляд от рук, с явно откусаной кутикулой на указательном пальце правой, на лицо. Но не смог сконцентрировать внимание на ее лице, волосы девушки были убраны в хвост, но часть прядей пропущена, по бокам и сзади. Совершенно неправильно и ассиметрично пропущена. Артур не видел такого давно, или никогда? Все, кто попадался ему на глаза всегда были одеты и ухожены соответственно дресс-коду. Даже садовник и механик в родительском поместье.

Он продолжал молчать. Хотелось развернуться и уйти, забыть, что спускался сюда, забыть о причине, которая его на это сподвигла.

Секунда. Две. Три.

— Эм… сегодня у меня не было смены у вас, — не выдержала девушка. — Так что ну… я уже отдыхаю. Вы, простите, время видели? Почти полночь.

Почти полночь? Артур опустил взгляд на Calatrava. Стрелки утверждали, что она права. Он не заметил, как прошли последние часы. Он не заметил, как прошел день. Мужчина мазнул взглядом поверх ее плеча и увидел, что было, в общем-то, неудивительно — беспорядок. Вещи лежали не на своих местах, и, что хуже, у них, судя по всему, и не было своих мест.

— У вас, — он кивнул на угол, — полка. На полу.

— И что?

— Она должна висеть.

— Она висит в моем сердце, — совершенно серьезно сказала она, а потом как-то снисходительно, словно смотрит на ребенка, улыбнулась. — Заходите, госпожа Мари Кондо. Не хочу, чтобы кто-то из моих увидел, как у моего порога трется небожитель.

Он постарался пропустить шпильку мимо ушей и шагнул внутрь, морщась от хаоса. Книги лежали (а может, все-таки валялись?) стопками на полу, на столе, на подоконнике, которого не было, потому что в цоколе не было окон, но который она, судя по всему, соорудила из двух одинаковых икеевских тумбочек, водрузила туда страшный полуживой цветок и сымитировала наличие окна с помощью занавесок. Плед комом лежал на кровати с тем самым матрасом, о котором она говорила ночью (кстати, почему их прямым помощникам не выделяют удобное место для сна? Это иррационально). Кружка с недопитым чем-то ярко-красным. На стене, приколотые кнопками, три постера, на которых были кровь, зубы и что-то, что Артур предпочел не рассматривать. Беспорядок раздражал его, как зубная боль, ровно, непрерывно, отвлекая от всего остального, заставляя мысли скакать.

И как вообще, скажите на милость, она достала все эти нелепые вещи в блоке, где каждому выдавался одинаковый набор одинаковых предметов и мебели?

И кто такая эта Мари Кондо? Если она сравнивает его с женщиной, дело явно не во внешности, а в деятельности или поступках. Артур сделал мысленную пометку выяснить, пометку, о которой он, забегая вперед, не забудет, а выяснив, будет долго и молча размышлять — то был комплимент или оскорбление?

Лаборантка закрыла за ним дверь. Он так и остался стоять у самого порога, просто теперь с внутренней стороны. Не решаясь пройти дальше, потому что дальше не было ни одного квадратного сантиметра, который казался бы безопасным.

— Послушайте, — Артур заставил себя сосредоточиться на причине своего прихода. — Никто не должен узнать. Ни про сбой, ни про обмен. Нам обоим это невыгодно.

— Согласна.

— У нас с вами договоренность о неразглашении.

— Так ведь обсудили еще вчера. Уговор — молчим.

— Это не все.

Девушка молча сверлила его взглядом. В тусклом свете настольной лампы, единственной включенной в комнате, ее лицо казалось моложе, чем в лаборатории. И упрямее.

— Мне будет нужна ваша некоторая помощь… с моей формулой, — сказал он, и каждое слово выходило так, словно он вытаскивал его из себя пинцетом. — Пока все не образуется… я не могу остановить работу, понимаете?

Его собеседница, не отворачиваясь и не меняясь в лице, запустила руку в пакетик, достала оттуда сырный крекер, сунула этот оранжевый углеводно-химический ужас в рот и пару секунд хрустела. Просто хрустела. Глядя на него. После чего выражение ее лица сделалось подозрительно похожим на то, которое появлялось у его няни, шведки с железным характером, перед тем как она сообщала маленькому Артуру, что отдаст ему учебники обратно только после часа прогулки на свежем воздухе.

Артур сглотнул от этой поразительной схожести, девушка же склонила голову на бок и протянула ему пакетик с «угощением». Он нервно замотал головой.

— Я заметила, — наконец, заговорила она. — На презентации. Что ж. Обсудим.

И в этот момент Артуру стало по-настоящему страшно. Не так, как в зале, когда над ним смеялись, и не так, как в лаборатории, когда рушились стены. Иначе. Он стоял у двери в комнате без окон, пахнущей крекерами и малиной одновременно (это вообще, законно?), и понимал свое положение с той же ясностью, с какой час назад прописывал себе верный состав крема, глядя на собственные руки…

Он впервые в жизни нуждается в женщине. Не в имени на бумагах, не в приложении к плану, ни в матери и ее одобрении ради его целей.

В конкретной, растрепанной, хрустящей едой, содержащей всю таблицу Менделеева (а может и больше), женщине, явно не понимающей концепцию тапок.

Без которой он теперь не мог обойтись ни одного дня.

Дверь закрылась за небожителем с тихим щелчком, и Стася еще некоторое время стояла посреди комнаты с пакетиком крекеров в руке, как персонаж, у которого зависла загрузка. В воздухе повисла смесь запахов: ее аромата «Snoopy» Малиновый щербет, сырного крекера и инородного дорогого парфюма с древесными нотами, который небожитель принес с верхнего яруса.

Господи, как же она тупо выглядела. Хрустеть крекером, глядя человеку в глаза, чтобы потянуть время, это работало в каком-то фильме, она точно помнила, что работало, там герой еще так медленно жевал, а все вокруг ждали. Но в фильме героем был крутой богатый мачо, а не лаборантка в носках с ежиками, и крекер, кажется, в фильме был не с ароматизатором «сыр, идентичный натуральному». Она поморщилась. Потом решила, что ей плевать, что он о ней думает. Потом решила, что решила это слишком быстро, и это подозрительно. Потом решила, что ей плевать подозрительно это или нет.

Она села на кровать, матрас отозвался знакомым враждебным хрустом, взяла с тумбочки «Куджо» и открыла на заложенной странице. Прочитала абзац. Сенбернар все еще был бешеным, женщина все еще сидела в «пинто», ничего не изменилось. Она прочитала абзац еще раз и поняла, что ни слова не запомнила.

Он готов был помочь с финансированием «Эпидермы». Он согласился, что они будут тратить минимум час в день на ее работу. Стася сама, лично, своим ртом выбила из наследника фармацевтической империи эти условия, и он кивнул с таким видом, будто она попросила у него подать салфетку, ну или соль. Или что они там подают друг другу на их чертовых банкетах в поднебесье?