И не назвал.

Он посмотрел на планшет. Прочитал. Произнес. Слова прозвучали правильно, но он произнес их так, как читают вслух текст на языке, который знаешь плохо: с верной интонацией и полным непониманием. В зале это заметили не сразу. Но заметили. И уже сделали пометки на своих планшетах. В конце концов он выступал перед лучшими — коллегами, конкурентами, руководителями и немногими ассистентами, которые получили допуск к подобному мероприятию. Людьми, которые с малых ногтей искали ошибки во всем вокруг себя и у всех.

Они заметили, когда он второй раз опустил взгляд в планшет, и третий, и когда на вопросе о механизме подавления теломеразы вдруг замолчал, растерянно, как человек, забывший, зачем вошел в комнату.

— Интересно, — раздался тягучий голос из первого ряда. — Я правильно понимаю, что вы делите гексануклеотидный блок на десять? Не наоборот? Разве это не базовый просчет?

Тем временем Олег Коваль, задавший этот самый вопрос, хищно улыбался. Он всегда улыбался так, словно был акулой, которую по недоразумению одели в костюм от Brioni. Генетик, конкурент, человек, чья лаборатория находилась через две стены от лаборатории Артура и чья фамилия на протяжении последних трех лет стояла в списках на Золотой Грант второй. Всегда второй. Артур знал, каково быть вторым. Он никогда не забудет того парня на Нобелевской.

Артур посмотрел на экран. На слайде действительно стояла старая, не исправленная версия. Та самая, которую он видел ночью. Та самая ошибка, которую он сделал после двух суток без сна и исправил на следующий день. Он был уверен, что заменил слайд. Или не заменил? Он не был уверен ни в чем.

— Это… — начал он и замолчал.

По залу прошел шепот. Негромкий, как шелест бумаги, но Артур услышал его так, как слышат первый камень, скатившийся с горы перед лавиной. Кто-то на втором ярусе наклонился к соседу. Кто-то покачал головой. И кто-то, он не увидел кто, даже позволил себе короткий смешок. Наверняка неотесанные бескультурные ассистенты с цоколя.

Смешок был над ним, Артуром. Впервые в жизни над ним.

В первом ряду сидела Виктория. Ее лицо говорило без слов «если бы рядом выступала я, не было бы этого позора.» Она успела переодеться в деловое платье, которое от вечернего отличалось, по мнению Артура, только отсутствием одной пуговицы, и уже быстро, не глядя, пальцы быстро стучали по экрану смартфона последней модели. Виктория всегда меняла телефон на самый новый и дорогой, когда выбиралась в мир из центра.

Не было сомнений в том, кому уходили сообщения в мессенджере, созданному специально для «Генезис Фарм» и допуск к которому был лишь у жителей верхнего яруса и главных спонсоров. Человеку, чьи любимые слова звучали так «выход на азиатский рынок», и который сейчас начал взвешивать, не повлияет ли данный доклад на предполагаемую цену препарата и в целом на его финансирование и необходимость вкладывать в семью Лазаревых такую ценную инвестицию, как Виктория.

Артур похолодел. Опустил взгляд на свои руки, лежащие на кафедре. Пальцы были его: длинные, с ухоженными ногтями, с едва заметным шрамом на указательном от разбитой в семнадцать лет колбы. Он помнил, как звали собаку из его детства, Дарвин, разумеется. Помнил все свои принципы и все свои решения. Помнил вкус коллекционного виски отца, который тот наливал ему по глотку в день каждой защиты.

Он остался Артуром.

Но вся его наука, все десять лет работы в лучших университетах мира, все ночи, все формулы, испарилась. А на ее месте, аккуратно разложенное, как инструменты в его собственной лаборатории, лежало подробнейшее, энциклопедическое знание кожных болезней, акне, дерматитов, строения подкожной клетчатки, и он мог, стоя перед сотней коллег-генетиков, с точностью до сезона определить, кто из сидящих в зале забыл этим летом про санскрин.

— Прошу прощения, — голос его прозвучал так ровно, что сам Артур ему не поверил. — Я неважно себя чувствую. Позвольте на этом завершить.

Он завершил. Презентацию проекта, на который уходила большая часть финансирования центра в области генетики. Взял планшет, кивнул залу и пошел к выходу мимо трех ярусов ореховых кресел, чувствуя, как каждый взгляд оставляет на спине отметину.

У самых дверей, среди слушателей ассистентов, которые сидели на верхних рядах, как бедные родственники, он увидел ее. Ночная лаборантка. Стася, а не Анастасия. Она смотрела на него снизу вверх, с ужасом и с чем-то еще, чему Артур не сразу подобрал слово, а когда подобрал, слово это оказалось хуже ужаса.

Сожаление.

Она его жалела. Девчонка из цоколя с нулевыми шансами добиться чего-либо в науке и недолеченным куперозом на щеках жалела его, Артура Игоревича Лазарева. Кто она такая, чтобы его жалеть?

Он почувствовал, как внутри поднимается злость, горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная, и вышел, закрыв дверь чуть громче, чем позволял этикет.

В лаборатории было тихо, и тишина эта раньше была его любимой. Мужчина замер на секунду, вдохнул аромат стерильности и нового оборудования. Все как и должно быть, никаких ярких акцентов. Свет он включил не весь, только над рабочей зоной у мониторов, холодильные шкафы гудели в полумраке ровно, как всегда, храня образцы, о назначении которых Артур теперь мог бы прочитать разве что на этикетках.

Он схватил первый планшет. Открыл файл с расчетами. Буквы, цифры, черточки. Схватил второй. То же самое. Перебрался в кабинет и подошел к стеллажу, выдернул с полки томик Альбертса, толстый, зачитанный до мягкости на корешке, открыл на репликации. Прочел абзац. Прочел его снова. Слова были знакомы, каждое в отдельности, но вместе они не складывались, как не складывается разговор на чужом языке, из которого выучил только приветствия. И очень сильно чесались руки проверить значения половины из этих самых слов.

Артур взял труды Страйера. Взял книгу Льюина. Взял собственные тетради двухлетней давности, синие, исписанные его почерком. Раскладывал на столе книги, как раскладывают карты в пасьянсе, который не сходится, впрочем, о существовании пасьянса он пока не знал. Стены внутреннего храма его знаний рушились не с грохотом, а тихо, беззвучно, как оседает снег с купола, и он стоял посреди этих бесшумно падающих стен. Совершенно потерянный.

Фундамент конструкции его мира исчез. На его месте осталась ровная, аккуратная плита, и на ней можно было построить что угодно, кроме того, что он строил всю жизнь.

Артур опустил взгляд на планшет, который все еще держал в руках, и вместо формулы увидел собственные пальцы, сжимающие его. Кожа на костяшках была сухой, с мелкими чешуйками, результат ежечасной обработки антисептиком. Трансэпидермальная потеря влаги, подумал он совершенно ясно. Нарушен липидный барьер. Ему нужен крем с церамидами и холестерином в соотношении три к одному. Наносить крем следует на влажную кожу, и ни в коем случае не тот, что стоит у него в ванной, потому что там в составе спирт на третьей позиции.

Он медленно, не замечая, как едва шаркает ногами, вернулся в зону лаборатории, сел на любимое кресло, даже не заметив, что не любимое все-таки убрали. И воззрился в потолок, как та самая лаборантка ночью, которая точно ему не приснилась.

Это действительно случилось.

Бесконечная лестница, у которой, как оказалось не было напарника в виде лифта, закончилась дверью, дверь открылась по его универсальному пропуску, и Артур оказался в коридоре, где пахло совсем иначе.* Не альпийскими лугами. Пахло разогретым пластиком кондиционеров, чем-то жареным и, кажется супом, а также тем неопределимым запахом, который стоит в местах, где живут много людей в маленьких комнатах: стиральный порошок, освежители воздуха, на которых написано «Альпийские луга» и которые этими лугами вовсе не пахнут, влажные полотенца. Лампы горели через одну, и в их мерцающем, желтоватом свете стены цвета овсянки казались еще более безнадежными, чем были на самом деле.

*[Прим.автора: Дорогой друг, я должна на секунду здесь заострить внимание, потому что то, что произошло дальше, заслуживает отдельного вздоха. За все десятилетия существования центра «Генезис Фарм» не было зафиксировано ни одного случая, когда обитатель верхнего яруса по собственной воле спускался в цоколь. Не было такого случая, потому что не было такой необходимости: все, что нужно небожителю, поднимается к нему само. Так что, когда Артур Игоревич Лазарев, не до конца осознавая собственных действий, миновал холл, где Лорд Генри проводил его подозрительным молчанием, и ступил на лестницу, ведущую вниз, он, сам того не зная, вошел в историю центра. Историю, которую, впрочем, никто кроме меня, не записал, и никто, кроме тебя, не прочел.]