— Толя. Это Аня. Мне нужна помощь, всей семьи прямо сейчас. Дочь в беде.

Через сорок минут у дома тети Гали, куда мама отвезла Стасю, стояло шесть машин. Приехали все. Дядя Толя, огромный, с бородой и в тулупе. Двоюродные братья Костя и Рома, оба под два метра, оба бывшие хоккеисты. Тетя Галя с термосом и пирожками. Даже бабушкина сестра тетя Валя, восьмидесяти двух лет, в шубе и с тростью, которой, как она сказала, «могу и по хребту». И седьмая, черная, тонированная как бы случайно появилась в отдалении, а рядом человек с сигаретой и улыбкой.

Стасю посадили в машину к дяде Толе. Костя и Рома просто подошли и встали у черной машины. Просто встали. Двое бывших хоккеистов, с руками, как лопаты, у водительской двери. Егор не смог сесть в машину. Не смог поехать следом. Не смог продолжить то, что задумал не вступив в драку с теми, кто может дать ему сдачи.

Дядя Толя вывез ее по трассе, где не было камер, в пригород, в частный дом к троюродной сестре.

Там Стасе предстояло прожить три дня, пока Дима через знакомых из центра не организует ей обратный рейс. И три дня она спала на раскладушке под пледом, который пах чужим стиральным порошком, ела пирожки тети Гали и ни разу не включила телефон.

Когда она садилась в неприметную машину, которая должна была отвезти ее на частный аэродром, мама обняла ее и сказала на ухо:

— Твой папа гордился бы тобой. И я горжусь. А это все — шелуха, переживем.

Стася не спросила, за что. Боялась, что заплачет и не сможет остановиться.

«Генезис Фарм» встретил ее белой пустотой, отсутствующим сиянием и Лордом Генри, который, увидев ее, промолчал, чему Стася теперь была рада.

Кира и Дима ждали в холле, девушка порывисто обнялась с подругой. Дима уже взял ее чемодан и неловко молчал, Стася знала эту самую неловкую тишину. Он переглянулся с Кирой, и окончательно развеял надежду, что неловкость показалась.

— Ты уже знаешь? — спросил он, пряча взгляд.

— Что именно?

Кира вздохнула и достала телефон. Открыла местный мессенджер и повернула экран к Стасе.

Фотография, а на ней бальный зал в поместье Лазаревых. Люстры, свечи, гости в смокингах и вечерних платьях. В центре зала — Виктория Ланская. В струящемся платье, с идеальной укладкой. Улыбающаяся и протягивающая руку к камере.

На ее безымянном пальце сверкало кольцо.

Рядом стоял Артур в черном костюме-тройке. С лицом, на котором застыла заставка загрузки.

Подпись: «Помолвка года. Лазарев и Ланская. 31.12. Поздравляем!»

Как быстро они все устроили, стоило Стасе только уехать. Радовало лишь то, что она этого не видела лично. Но… этого ведь стоило ожидать, и нечего удивляться.

Стася вернула телефон.

— Круто, — сказала она. — Я за них рада.

— Угу, — промычала Кира.

— Правда.

— Угу, — вторил своей девушке Дима.

Стася взяла у него чемодан и пошла к лестнице в цоколь.

Конверт она нашла на следующий день.

Он лежал на подушке ее кровати. Белый, без марки, без обратного адреса. А дверь была заперта. Она точно помнила, что заперла.

От конверта пахло. Сладким табаком и ванилью. Этот запах она узнала бы из тысячи. Этот запах три года жил на ее одежде, на ее подушке, у нее в волосах, в ее страхах.

Дрожащими руками она открыла конверт, сидя на полу, потому что ноги совсем не держали.

Внутри лежала фотография. Не спутниковый снимок. Нормальная фотография, сделанная с близкого расстояния, хорошей камерой. Она болтает с Кирой в холле «Генезис Фарм», у фонтана.

На обороте одно лишь слово: «Нашел».

Стася не помнила, сколько просидела на полу. Помнила, как не могла вдохнуть. Как стены комнаты без окон начали сдвигаться. Как она нашарила телефон и открыла корпоративный мессенджер, единственное, что работало в центре.

Но не помнила как и почему написала сообщение именно этому человеку. То есть причины, почему в таких случаях надо писать ему — все же очевидны.

«Вениамин Львович. Мне плохо. Пожалуйста».

Он пришел через шесть минут, сам. Вениамин Фрейн, который ни разу за годы работы в центре не приходил к пациенту, а ждал в своем кабинете, с фляжкой и коньяком. Сейчас стоял в дверях ее комнаты в цоколе, растрепанный, запыхавшийся, как будто бежал по лестнице, ах да — он ведь и бежал.

Она молча открыла ему дверь, набрала воздуха но затряслась, так и не смогла ничего из себя выдавить. Психолог посмотрел на нее. Потом на фото и записку.

И выругался такими словами, которые небожителям ну точно не по статусу.

— Е-мое, — наконец выдохнул Вениамин и сел рядом с ней на пол. — Сталкер? Давно?

— Три года.

— И он здесь? В центре?

— Либо он сам, либо тот, кто ему помогает. — Стася показала на фото. — Это холл. Это снимали внутри.

Вениамин долго смотрел на фотографию. Потом достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул ей.

— Для профилактики.

Она мотнула головой.

— Надо рассказать Лазареву, — сказал Вениамин.

— Нет.

— Он же ваш рыцарь теперь, если я правильно читаю сплетни. Он за вас на весь ресторан орал.

— А теперь он обручился, — прошептала Стася. — С другой.

Вениамин забрал фляжку, отпил сам и фыркнул.

— Ну и дурак. — Он вернул крышку на место. — Но все равно скажите ему. Или скажу я.

Стася не ответила. Она смотрела на фотографию в своих руках и так хотела вернуться в ненавистное ей поместье, в ночь рождества, когда они лежали после их первой крупной ошибки и слышали сердца друг друга.

Холл «Генезис Фарм» в первые январские дни напоминал гостиную богатого дома, где праздник уже отгремел, а хозяева из лени или суеверия не спешили разбирать украшения. Живые еловые гирлянды под арочным потолком пожелтели на кончиках, серебряные шишки тускло поблескивали. У подножия фонтана все еще возвышалась пирамида подарочных коробок, обтянутых алым бархатом в тон портьерам вокруг клетки Лорда Генри. Все они, конечно же, были пустыми и служили декорацией: в этом месте даже пустота должна была выглядеть дорого. В воздухе держались остатки корицы и хвои, смешанные с привычной фильтрованной свежестью, в которой кто-то когда-то решил развести альпийские луга посреди вечной мерзлоты.

Вертолет высадил Артура сорок минут назад, чемоданы уже унесли в номер, а он вместо того, чтобы подняться к себе, уже в третий раз пересекал мраморный пол от арки к фонтану и обратно, как маятник со сбившейся амплитудой. Он бродил по атриуму, ощущая, как трескается привычная структура его рационального мира. В воздухе витала удушливая тревога, и Артур впервые такое ощущал.

Внезапно из-за колонны вылетело огромное шоколадное тело. Баунти несся с такой целеустремленностью, как бывает у инвесторов, почуявших азиатский рынок, и пробежал так близко, что задел хвостом брючину Артура. Кот проскользил на повороте, но внезапно посреди разбега замер, будто у него кончился заводной механизм, зевнул во всю пасть и с невозмутимым видом взгромоздился на итальянское кресло, заняв все сиденье и половину подлокотника, брезгливо скинув декоративную подушку с вышитым логотипом центра.

Следом раздались хлопки крыльев.

Лорд Генри вылетел из-за портьер, описал круг у арочного окна и сел на золотую жердь над входом в столовую. Оттуда открывался лучший обзор на всех, кто заслуживал его осуждения, то есть на всех. Баунти тут же поднялся. Сонливость слетела с него, словно ее сдуло сквозняком, шоколадное тело вытянулось в напряженную линию, хвост взлетел вверх, распушился и медленно заходил из стороны в сторону, а огромные лапы бесшумно скользнули с кресла на мрамор.

— Я бы не советовала, — лениво предупредила Кира Бельская, появившаяся из арки следом за котом. Волосы с розово-пепельными концами были собраны в небрежный пучок, из которого торчал карандаш, явно забытый там еще утром.