Вытащила из шкафа чемодан. Начала кидать туда вещи. Без разбора и уж тем более без попыток складывать их. Руки не слушались, вещи падали мимо. Она плакала, но не замечала, что плачет, пока слезы не начали капать на руки, в которых она уже минуту держала один носок.

Открылась смежная дверь.

— Стася, я искал вас, Сара сказала… — Артур замер на пороге. Посмотрел на чемодан. На нее. На коробку на кровати. — Что случилось?

— Я уезжаю.

— Что? Почему?

— Потому что ваша семья, — она развернулась к нему, и голос сорвался, — ваша идеальная, безупречная семья уничтожила мою!

Он смотрел на нее, как на прибор, который выдал абсурдные данные.

— О чем вы, Стася?

Она вывалила содержимое коробки на кровать. Он подошел медленно, взял первую фотографию. Четверо в белых халатах, надпись на оборотной стороне.

— Это… мой отец. И ваш?

— Мой. — Она ткнула пальцем в документ. — «Айдиал». Общая формула. Мои родители работали с вашими. Дружили с университета. А потом ваши родители решили сделать из формулы вакцину. Чтобы люди не могли иметь детей, чтобы контролировать популяцию, чтобы вести селекцию на человеческом уровне! Чтобы продавать эту возможность правительствам. Решать, кому размножаться, а кому нет. Мои родители узнали это и уничтожили все. И ваш отец за это отобрал у моего все. Степени, работу, имя. Мы продали все, что у нас было. Мы жили в долгах. Папа работал на стройке. И…

Она не договорила. Не смогла.

Артур стоял с фотографией в руках. Лицо у него было белым, он медленно качнул головой.

— Но это невозможно.

— Это правда, я нашла эту коробку в вашем подвале! Ваш отец еще и получает удовольствие, видимо, от хранения этих бумаг!

— Здесь акт уничтожения образцов. Подписанный вашим отцом. — Он взял документ, и Стася видела, как дрожат у него пальцы. — Решение суда, описан ущерб. Ваш отец уничтожил общую работу и это задокументировано. Про изменение в принципе работы формулы здесь нет ни слова.

— Потому что про нее никто не стал бы писать! Вы что, думаете, такое вносят в протоколы?

— Я думаю, что обвинение такого масштаба без доказательств — это клевета. — Голос у него вдруг стал холодным, лабораторным. Тем, первым, из ночи магнитной волны. — Вы сами учили меня не делать выводов по одной точке.

— Вот именно! — крикнула она. — Вот именно! А вы делаете! Вы берете одну бумажку, подписанную моим отцом, и не видите за ней ничего! Вы слепой, Лазарев! Вы всю жизнь слепой! Вы видите только то, что вам удобно видеть!

— А вы видите то, что вам рассказала мать! Ребенку! Без единого документа!

— Моя мама не лжет! И она мне рассказала это уже после совершеннолетия!

— А мой отец, по-вашему, чудовище?

Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, с разбросанными по кровати фотографиями, и кричали. Впервые не как ученые и соавторы, не как два человека, которых свела магнитная волна, а как дети своих семей. Каждый защищал своих и был уверен в своей правде.

Стася замолчала первой, но успев обвинить Артура в том, что он идет по следам отца и подкрадывается к ее «Эпидерме».

Артур опустил глаза на вторую фотографию. Ту, где трое детей в снегу.

— Это я, — огласил он уже очевидное.

— Вы.

— А это вы. — Палец коснулся светловолосой девочки. — И… Кто это?

Стася отвернулась к окну. Там мела метель, ели в парке гнулись под ветром, даже гнулись они аккуратно, как под линеечку. В этом доме не только Виктория пластиковая, ту пластиковое все. И тут ей, Стасе, не место.

Она все же ответила.

— Миша. Мой брат-близнец. Он погиб в аварии, когда нам было пятнадцать.

— Иногда мне кажется, — добавила она окну, — что я живу за двоих. Что во мне есть и он, и я.

— Тот аромат. Малина…

— Его последний подарок.

Он аккуратно отложил фотографию.

— Я вас помню, — он кивнул в подтверждение своим мыслям. — Не именно вас, а запах. Я всегда чувствовал, что знаю его… Но не понимал, откуда.

Она пожала плечами.

Артур взял решение суда, следом акт уничтожения, принялся их изучать.

— Пятнадцать процентов жизни. Сингапур, Гонконг, Токио. Никаких квот для госсектора. — С этими словами он поднял глаза, и было них нечто, похожее на ужас. — Родители хотели сделать жизнь товаром в прошлом. А я… делаю это в настоящем. Я даже не задумывался, просто наслаждался наукой.

— Задумайтесь. Пока не поздно.

Артур промолчал, но Стася видела, как в его глазах что-то рушится. Беззвучно, как оседает снег с купола.

Но он явно не верил до конца — цеплялся за отца, за фамилию, за то, на чем стоял всю жизнь. Это было его право, точно так же, как ее правом было верить маме.

Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.

— Мам, привет. Забери меня, пожалуйста. Да, прямо сейчас.

Мама приехала через полтора часа. Сквозь метель, на старенькой машине, которую Стася помнила с детства. Когда Стася назвала адрес, в трубке повисла долгая, больная тишина. Следом мама сказала лишь: «Я еду».

Девушка спустилась в холл с чемоданом, Артура не было. Он ушел к отцу, сказав: «Мне нужно поговорить с ним» и больше она его не видела.

Зато в холле ждала Валерия у подножия лестницы, в уже другом шелковом кимоно, с листком бумаги в руке и протянула его Стасе.

Чек с таким количеством нулей, что Стася сбилась со счета.

— Купите себе лабораторию, — мягко сказала Валерия. — Хорошую, где угодно. И исчезните из жизни моего сына, госпожа Миронова.

— Серьезно? Решили разыграть сцену из дорамы? — как бы не было страшно и жутко, на этом моменте стало смешно.

Валерия лишь молча закатила глаза.

Стася весело улыбаясь взяла чек и порвала его. Пополам, потом еще раз, потом еще. Мелко-мелко, как конфетти. затем бросила обрывки Валерии в лицо так, как видела это на экране. Только вот удовольствия это не принесло никакого.

Обрывки посыпались на кимоно, на идеальную укладку, на паркет из карельской березы.

— Моя семья, — сказала Стася, — не продается. В отличие от вашей.

Развернулась и выбежала на крыльцо, в метель. Без шапки, и в расстегнутом пуховике.

У крыльца стояла мамина машина, а рядом мама, с волосами припорошенными снегом. Стася врезалась в нее, вцепилась руками в ткань пуховика, как в детстве.

А в дверях дома стояла Валерия Лазарева и смотрела на маму. С обрывками чека в волосах.

Мама взглянула на нее лишь мельком.

Ни одна не сказала ни слова. Взгляды у обеих были такими, что снег между ними, казалось, должен был заледенеть еще сильнее.

Мама ничего не спрашивала, просто вела машину, изредка касаясь Стасиной руки. Девушка же молчала, смотрела в окно на метель и думала, что сейчас приедет домой, упадет в свою старую кровать, и все это окажется сном.

Когда они подъехали к дому, Стася заметила напротив подъезда знакомую машину с тонированными стеклами. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар.

А рядом, прислонившись к капоту, стоял он. В черном пальто и с сигаретой. Высокий, красивый, с улыбкой, от которой три года назад у нее подкашивались колени.

Егор.

Он заметил их, выпрямился. Бросил сигарету в снег и улыбнулся еще шире.

Стася вжалась в сиденье и почти перестала дышать.

— Мама, — прошептала она. — Не останавливайся, пожалуйста.

Мама бросила взгляд на человека у черной машины и поехала дальше. Мимо подъезда, мимо Егора, мимо черной машины.

За угол, а там остановилась.

— Рассказывай все.

И Стася рассказала, выдала историю так подробно, как это было возможно второй раз за эти дни в течении трех лет. Про запястья и то, как она эти самые синяки от нее, мамы, прятала. Про заявления и то, почему она уехала в «командировку», из которой нельзя звонить. Про сообщения, спутниковые снимки и доступ к камерам. Про то, что он не отпустит, никогда.

Мама слушала, стиснув руль так и замерев. Когда Стася закончила, мама достала телефон и набрала номер.