Артур кивнул. Мысленно повторил фразу, поблагодарил и ушел.

Поздно вечером они сидели в его номере на мягком ковре под пледом, который он заказал чтобы Стасе было уютнее: клетчатый, шерстяной, чуть колючий — как тот, что был у нее в цоколе. Перед ними светился экран с «Реальной любовью», которую он смотрел только до середины. Стася прислонилась к его плечу, с тарелкой мандаринов на коленях. Она аккуратно отделяла белые полоски альбедо и ела их, а мякоть откладывала ему, будто так было заведено всегда, в мякоть ему вдруг оказалась очень вкусной.

На экране мужчина стоял на пороге чужой двери с карточками в руках и молча переворачивал их одну за другой, говоря женщине то, что не мог произнести вслух.

Артур смотрел не на экран, а на нее. На свет, скользящий по ее лицу, на каплю шоколада в уголке губ, на то, как она шмыгнула носом, когда на экране перевернулась последняя карточка.

«Стася, без вас я душный, глупый и несчастный», — повторял он про себя, переведя совет Вениамина на единственно допустимое между ними «вы». Слова стояли у него в горле, выстроившись в идеальную очередь, как выстраивались всю жизнь любые слова, кроме этих.

Он открыл рот.

— Что? — Стася подняла на него глаза, в которых отражалось сияние.

— Ничего, — сказал он. — Мандарин очень вкусный.

Она улыбнулась так, будто услышала то, что он не сказал, и положила голову ему на плечо. А он сидел неподвижно, чувствуя, как горит на груди та точка, куда она когда-то ткнула пальцем. И думал, что завтра обязательно скажет. Или послезавтра. Теперь у него впервые в жизни было на это время, и это время принадлежало ему.***

***[Прим.автора: Казалось бы, тут можно было бы и закончить историю. Но нет, может наши голубки и жмутся друг к другу, на этот раз легально, но они не единственные за кем и за чем мы тут следим, так что пока не конец.]

С тех пор как Баунти и Лорд Генри официально стали лучшими друзьями, холл «Генезис Фарм» превратился в подобие клуба стендап-комедии, куда приходили не за ужином, а за унижением. Особенно в обеденный час. Кто-то из цоколя даже повесил на колонне у фонтана самодельную табличку «Открытый микрофон. Выступает его светлость». Ее сняли через час, потом повесили снова, потом снова сняли. В итоге служба безопасности, видимо, сдалась, и табличка осталась висеть, слегка покосившись, рядом с картиной, стоившей, по словам Димы, «как весь наш цоколь вместе с жильцами, включая их почки».

Стася сидела на диване с пакетом сырных крекеров, слева, почти вплотную сидел Лазарев. Он делал вид, что читает, но страница не перелистывалась уже минут семь. Справа Кира крутила в пальцах бутылку минералки, как крутят конфету люди, бросающие курить. Пошла вторая неделя без энергетиков, и выражение лица у Киры было такое, словно у нее отобрали не напиток, а смысл существования. Дима ел бутерброд и иногда гладил ее по колену.

Лорд Генри восседал на верхушке фонтана, а прямо под ним на бортике дремал Баунти, свесив хвост в воду. Время от времени хвост дергался, и попугай с высоты недовольно на него косился.

Первым под раздачу попал Марк.

Он вышел из арки столовой под руку с Викторией Ланской. Стася чуть не подавилась крекером, потому что видела их вместе впервые, и выглядело это как реклама элитного кондиционера для волос, где модели забыли, что должны изображать любовь. Марк улыбался ямочками всему холлу сразу, Виктория держала его локоть так, словно зонт в погоду, которая еще не определилась.

— Сударь! — Лорд Генри распушился, разглядывая Марка одним глазом. — Девочка из цоколя моет пробирки лучше, чем вы думаете! Может, ей дадут Нобелевку, а вам — шишку!

У фонтана грохнули смехом. Марк споткнулся на ровном месте, посмотрел на попугая, потом почему-то на Стасю, будто подозревал, кто учил птицу некоторым словам, и ускорил шаг. Виктория при этом громко, на весь холл вздохнула и картинно прижала пальцы к виску, словно героиня немого кино, которой только что сообщили о гибели возлюбленного на войне.

— Брак — это контракт, а не пьеса! — немедленно отреагировал Лорд Генри. — К чему такая драма?

Виктория остановилась и посмотрела на попугая так, будто прикидывала, сколько стоило бы такое чучело. Потом все-таки ушла, утащив за собой Марка.

— Я его обожаю, — прошептала Кира и сделала глоток минералки с таким видом, будто это яд. — Если меня выгонят из центра, я украду его в рюкзаке.

— Он не влезет в рюкзак, — покачал головой Дима.

— Я найду рюкзак побольше.

Следующим был пожилой академик с верхнего яруса, седой, в твидовом пиджаке. Он проходил мимо фонтана и ворчал себе под нос, что в его время в холле научного учреждения не держали зверинец. Лорд Генри выслушал это и выдал так торжественно, будто зачитывал приговор:

— Вы верите в традиции, сэр. Но это лишь способ мертвых диктовать условия живым!

Академик что-то буркнул и ушел, но Стася смотрела уже не на него. Она смотрела на Лазарева. Тот замер, и его лицо на секунду стало совсем другим, не заставкой, а чем-то очень живым. Стася знала, о чем он подумал. О помолвке между семьями, которую он избежал чудом. Она легонько толкнула его коленом. Он моргнул, посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

Последним под обстрел попал Вениамин. Он шел через холл с крафтовым пакетом, любовно держа его за донышко. Попугай проводил его взглядом, полным почти нежного сочувствия.

— Ах, наш лекарь душ! Помогаете другим разобраться в себе? Как мило, учитывая, что в вашей фляжке ответов больше, чем в ваших дипломах!

Вениамин остановился и отвесил Лорду Генри глубокий, придворный поклон, с прижатой к груди рукой.

— Справедливо, ваша светлость, — сказал он и пошел дальше.

Планшет у Лазарева коротко пискнул. Он опустил глаза на экран и нахмурился так, что между бровей легла та самая складка, которую Стася мысленно называла «режим синтаксического анализа».

— Письмо, — сообщил он. — От Хана.

— Того самого Хана?

— Того самого. — Он развернул планшет к ней. — Прочтите. Я не могу понять, что это.

Письмо было вежливым до тошноты, с безупречной пунктуацией и подписью на трех строчках с регалиями. Доктор Хан восхищался работами доктора Лазарева «с самого начала его блестящей карьеры», отмечал «исключительную преемственность традиций семьи Лазаревых, от которой сын все-же отличается» и приглашал рассмотреть позицию ведущего исследователя в своем сингапурском центре. А в последнем абзаце было вот что:

«Если вам захочется сменить обстановку, двери нашего центра всегда открыты. У нас тепло. И никто не назовет вас молодым Маском».

Стася дочитала и легонько засмеялась.

— Что смешного? — Лазарев смотрел на нее с искренним научным недоумением. — Это оскорбление или комплимент?

— Это оскорблимент, — выдавила Стася сквозь смех.

— Такого слова нет.

— Вообще-то есть. Это когда вас хвалят так, что хочется дать в нос. Как бабушка, которая говорит «ты так похудела, тебе так идет, раньше ты была такая полная».

Лазарев перечитал письмо еще раз, медленно, будто раскладывал на нуклеотиды.

— Оскорблимент, — повторил он задумчиво. — Я внесу это в словарь.

— У вас есть словарь?

— Теперь есть. — Он посмотрел на нее поверх очков, и у Стаси в животе что-то знакомо оборвалось. — Там уже сорок три слова. «Кринж» первое, что я туда записал.

Она хотела ответить, но тут из арки столовой выбежала София Фетисова.

Именно выбежала: с размазанной тушью, в блестящей блузке, которая совершенно не подходила к ее лицу в эту минуту, и с телефоном, зажатым в руке так, будто его хотели отобрать. Она пролетела мимо фонтана, мимо табличек и людей, добежала до лестницы в цоколь, села прямо на верхнюю ступеньку и заплакала. Громко, некрасиво, на весь холл. Так, словно уже все равно, кто смотрит.