Стася сама не поняла, как оказалась на ногах. Крекеры посыпались на мрамор, и Баунти тут же спрыгнул с бортика проверить, съедобны ли они. Артур успел поймать ее за запястье, легко, не удерживая, просто чтобы она почувствовала. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было «вы уверены?» и одновременно «я здесь, если что».

Стася кивнула, но пошла к лестнице и села на ступеньку рядом с Софией.

— Эй, — сказала она тихо и протянула Софии салфетку. — Держите.

Потом, подумав, открутила крышку термоса с малиновой веточкой, который почти всюду таскала с собой, и протянула и его.

София подняла голову. Глаза у нее были красными, тушь стекала по щекам двумя черными реками, и в эту секунду она была похожа не на хищницу, нацеленную на верхний ярус, а на девочку, которую забыли забрать из садика.

— Это что?

— Горячий шоколад. Сладкий. Помогает от всего, кроме кариеса.

София взяла термос двумя руками и сделала глоток. Потом еще один.

— Почему ты со мной так добра? — спросила она хрипло. — Я же тебя… я же про тебя такое говорила. И столько сделала.

— Потому что ты сейчас сидишь на лестнице и плачете, — пожала плечами Стася. — А я знаю, каково это, когда тебя выкидывают, как использованный расходник. Перчатку после процедуры.

София всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Он меня выкинул. Марк. И она. Они вдвоем подали заявки на пересмотр моего допуска. Сразу оба, понимаете? Даже не стали ждать. — Она вытерла нос салфеткой. — А я ведь столько для них… И не только для них. Вы даже не представляете, что я делала.

Она произнесла последнюю фразу так, что у Стаси по спине пробежал холодок. Не жалоба. Признание, которое еще не решилось стать признанием.

София допила шоколад, вернула термос, встала, одернула блузку и посмотрела вниз, на ступеньки, ведущие в цоколь, будто видела их впервые.

— Мне нужно к директору, — сказала она. — Сейчас. Пока я не передумала. Спасибо за шоколад.

И ушла к лифтам на верхний ярус, ровно, не оглядываясь.

Стася вернулась к дивану. Лазарев уже собрал ее рассыпанные крекеры в пакет, выровняв их внутри, кажется, по размеру, и протянул ей.

— Вы ее жалеете, — сказал он. Не вопрос, наблюдение.

— Ага.

— После всего.

— Ага, — повторила Стася и села рядом, снова касаясь его коленом. — Я ее понимаю. Мы с ней пережили почти одно и то же, только мне повезло, а ей нет.

Лазарев долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:

— Вам не повезло. Вы просто лучше.

У Стаси загорелись уши. Кира справа издала звук, похожий на стон умирающего лебедя, и простонала в бутылку с минералкой:

— Молю, дайте мне энергетик, я не могу на это смотреть без позитивной подпитки.

Вечером он попросил ее зайти в B-14. Именно попросил, не забронировал и не поставил в расписание, а написал в корпоративном мессенджере: «Если у вас есть минута, зайдите, пожалуйста, в лабораторию. Без спешки». Стася перечитала это сообщение трижды, потому что «без спешки» от человека, который всю жизнь жил по секундомеру, выглядело как признание в любви на древнегреческом.

В лаборатории освещение давала только гирлянда над рабочим столом. Холодный белый свет был выключен. Сова на холодильнике смотрела в теплый полумрак с выражением «я все вижу, но молчу». За окном сегодня северного сияния не было, но бесконечная белоснежная даль выглядела не менее волшебно.

Артур стоял посреди лаборатории с коробкой в руках. Обычная картонная коробка, без логотипа, перемотанная скотчем так неумело, что было совершенно ясно: упаковывал он ее сам. Бантик сверху съехал набок и выглядел жалобно, как ухо у бездомного кота.

— Это вам, — улыбнулся он.

Стася приняла подарок. Коробка оказалась тяжелой. Она долго воевала со скотчем, потому что он был намотан в несколько слоев, но все-же открыла.

Внутри, в гнездах из мягкой бумаги, лежали флаконы. Десять маленьких розовых флакончиков с нарисованной на этикетке белой собакой с черными ушками. Некоторые потертые, с выцветшими буквами, один с чуть сколотой крышкой, еще один с этикеткой на японском. «Snoopy Raspberry Sorbet».

Стася замерла не веря своим глазам.

— Я… я не могу вернуть вам Мишу, — сказал Лазарев за ее спиной, и голос у него был полон волнения. — Я не могу вернуть вам семью, ваше положение, ту жизнь, которая у вас была до поступка моего отца. Я не могу отменить то, что мои родители сделала с вашими. Но я могу вернуть запах. Я могу купить вам детство обратно. Хотя бы капельку, если вы закроете глаза.

Стася взяла один флакон. Руки дрожали так, что крышка стукнулась о стекло. Она нажала на распылитель, брызнула на запястье, поднесла к лицу.

И увидела Мишу. Не вспомнила, а именно увидела. Как он смеялся, открыв рот во всю ширину, так что мама говорила про муху. Как протягивал ей коробку из-под печенья, завернутую в газету, на ее день рождения, и как у него горели уши от гордости. Как она развернула газету и завизжала так, что соседи постучали в стену.

— Где вы их взяли? — прошептала она. — Интернета же нет, Дима отобрал.

— Через адвоката. Он умеет находить людей. Оказывается, и вещи тоже. Это аукционы в Японии, коллекционеры в Канаде, один склад в Огайо.

Стася не спросила, сколько это стоило. Кира бы гордилась. Ну и потому что если бы она узнала, то, наверное, упала бы прямо здесь, на этот пол, и больше никогда не встала. А еще, тогда она бы точно не смогла это принять.

— И еще, — добавил он тише. — Я обещаю вам, что научусь воссоздавать этот запах. Я разложу его на компоненты, найду каждую ноту, каждую молекулу. Чтобы он никогда больше не кончался. Чтобы вам не нужно было экономить любимый аромат.

Стася повернулась к нему. Он стоял в свете гирлянды, в своей вечной водолазке, без очков, и смотрел на нее так, будто ждал результатов анализа, от которых зависит его дальнейшая жизнь.

Она заплакала и засмеялась одновременно и уткнулась ему лбом в грудь.

— Вы не умеете упаковывать подарки, — сказала она в водолазку.

— Я пока обучаюсь этому мастерству.

— Скотча там больше, чем упаковки.

— Хотел, чтобы было надежно.

Она засмеялась еще сильнее, а он обнял ее осторожно, и уткнулся носом ей в макушку. Как тот серьезный мальчик много лет назад, в снегу, у дома с башенками.

— Вы пахнете ягодками, — улыбнулся он в ее макушку.

Новости про Егора пришли на следующее утро.

Генрих Штерн, тот самый адвокат с неприличными гонорарами, о котором Стася теперь думала исключительно как о супергерое в дорогом костюме, позвонил Артуру в восемь утра. Лазарев включил громкую связь, и они слушали вдвоем, сидя на краю кровати в его номере. Стася в его рубашке, он с чашкой какао, которое начал пить, потому что «кофе утром вызывает у меня теперь моральные терзания».

Штерн нашел всех. Двух девушек, которые были до Стаси, и третью, ту, что продержалась всего месяц. Нашел через соцсети Егора, потому что тот, как многие самоуверенные идиоты, годами выкладывал фотографии с ними, подписывая их одинаковыми словами «моя» и «навсегда». Все трое согласились на коллективный иск, как только узнали, что Егор задержан и что за них стоит человек, у которого денег больше, чем у семьи Егора, и упрямства больше, чем у него самого.

Одна из девушек рассказала то, о чем молчала годами: Егор принуждал ее к близости против воли. Не один раз. Другая рассказала, что у Егора было оружие, пистолет без регистрации, со спиленным номером. Он хранил его в тайнике за панелью в гардеробной и однажды показывал ей, «чтобы она поняла, как серьезно он к ней относится».

При обыске нашли и пистолет, и тайник, и пакеты с веществами, о которых Штерн сказал по телефону сухо и коротко, без названий, но так, что Стасе стало понятно: «особые структуры» его родителей в этот раз уже не помогут. Слишком много статей, слишком много доказательств, слишком опытный у Лазаревых адвокат.

— Меньше пятнадцати лет не будет, — сказал Штерн в конце. — Я прослежу. И, Артур Игоревич, передайте госпоже Мироновой, что все четыре ее заявления подняты. Сотрудники, которые их закрывали, уже дают объяснения. Одно, кстати, действительно потеряли. Но неизвестным чудом нашлась копия.