Артур отключил телефон. Стася сидела неподвижно, глядя в окно на бледное северное утро.

Три года. Три года она оборачивалась на шаги, вздрагивала от черных машин, пряталась на краю мира под магнитными полями. А теперь человек, от которого она пряталась, проведет в тюрьме столько лет, сколько ей было, когда она в последний раз держала Мишу за руку.

— Вы плачете? — тихо спросил он.

— Нет, — ответила Стася и вдруг поняла, что вообще-то плачет.

Он поставил кружку на тумбочку, на подставку, конечно, и обнял ее. Ничего не говорил. Он теперь знал, что иногда молчать правильнее.

Сплетни, как обычно, принес Дима. На кухню цоколя, где Стася варила макароны, а Лазарев сидел на табуретке, поджав длинные ноги, и с глубоким научным интересом наблюдал, как вода закипает. Табуретка под ним скрипела, но держалась. Стася уже начинала подозревать, что табуретка тоже влюбилась в Лазарева и теперь старается изо всех сил.

— Короче, — Дима плюхнулся на соседнюю табуретку и развернул к ним планшет. — Виктория и Марк официально вместе. Объявили вчера в чате верхнего яруса, с фото в обнимку. Родители Ланской, говорят, сначала были в бешенстве, что упустили, цитирую, «самого Лазарева», но быстро смирились. Потому что Марк же продвинул свой полимер, получил под него финансирование, у него патенты на кремы, и вообще он, цитирую снова, «перспективный молодой специалист с хорошими манерами».

Стася уронила ложку в кастрюлю.

— Полимер, — медленно повторила она. — Мой полимер. Ну, наполовину мой. Вторую половину ему закрыл вот этот товарищ на табуретке.

— Недели работы, — подтвердил Артур, не отрывая взгляда от кастрюли.

— То есть Ланские выдали дочь за мужика, чей главный проект написали мы, — Стася выловила ложку и уставилась на нее. — Это как в «Дьявол носит Прада», только наоборот. Или как в «Отчаянных домохозяйках». Короче, это прекрасно.

— Это еще не все. — Дима понизил голос, хотя на кухне, кроме них, был только парень из программистов, который ел лапшу в углу и делал вид, что не подслушивает. — Софию вчера выставили. Вечерним рейсом. Марк и Виктория подали заявки на пересмотр, но это даже не главное. Она сама пришла к Корнилову. С диктофонными записями.

— Какими записями? — без особого любопытства спросила Стася.

— Вот этого я пока не знаю, — признался Дима. — Записи засекречены, переписка тоже. Но Корнилов просил передать, что ждет вас обоих в кабинете в шесть.

Стася вдруг поймала себя на мысли, которая крутилась в голове уже несколько дней.

Коваль перестал к ней приходить.

Совсем. Ни в B-14, ни в столовой, ни в холле. Раньше он находил ее почти через день, с помятым лицом, с рассказами про детей, с этой тяжелой рукой с перстнем на плече. А теперь пропал. И последнее, что она от него слышала, было на совете директоров: «Лаборант суфлирует ведущему генетику?» Сказал так, будто она поломойка, по ошибке забредшая в зал со шваброй.

Она за него переживала, носила ему советы Вениамина про адвокатов, про то, как фиксировать каждое письмо. Она ему верила.

— Дим, — прошептала она, когда он закончил. — Можешь кое-что проверить? У Коваля есть дети? Близнецы, мальчик и девочка, двенадцать лет. И дочь моя ровесница.

Дима достал планшет и минуты три молча стучал по экрану. А Артур за это время ни разу не взглянул на кастрюлю, он смотрел на Стасю.

— Нет, — сообщил Дима. — Ни близнецов, ни дочери. Детей нет вообще. Был женат один раз. Жена умерла четыре года назад. Почти все время отдавал центру и проводил в центре.

Стася положила ложку на стол.

Близнецы. Мальчик и девочка. Для своей истории он выбрал именно близнецов. Не просто детей, а близнецов, разнополых, потому что знал. Он покопался в ее прошлом, нашел Мишу и сочинил себе страдание, которое попадет точно в цель. Пока она выбирала, какие слова сказать, чтобы его поддержать, он выбирал, какие слова сказать, чтобы ее надломить.

— Он изучил меня, — сказала она глухо. — Как образец. А я даже не догадалась его изучить.

Лазарев встал с табуретки, которая облегченно скрипнула, подошел и положил руку ей на плечо. Ту же самую руку на то же самое плечо, на которое когда-то клал свою Коваль, и Стася вдруг очень ясно почувствовала разницу. Та была тяжелой, как гиря. Эта — как одеяло.

Директор сидел за столом, заваленным бумагами, в явно самодельном вязаном свитере, и вновь ел мандарин. Он кивнул на стулья Артуру и Стасе и включил на планшете запись.

Голос Софии, чуть искаженный динамиком. Голос Коваля. Шуршание. Звон бокалов.

«Тебе нужно просто надеть белый халат с капюшоном. У вас похожее телосложение. Узкие плечи, походка. Камеры старые, детали не разглядят. Я устрою сбой охлаждения в центрифуге, дверь будет открыта. Возьмешь планшет из ящика в кабинете и пробирки из холодильной зоны. Неважно какие. Главное, чтобы на видео было похоже на нее».

«А если он не поверит?»

«Поверит. Он Лазарев. Лазаревы верят только фактам, а видео — это факт. Он сам выставит ее за дверь, и я ему даже не понадоблюсь. Тем более свою роль я сыграл, и он наверняка подозревает Миронову в том, что она со мной в сговоре».

Корнилов выключил запись.

Стася сидела, вцепившись в подлокотники. Она помнила ту ночь. Искры из центрифуги, запах паленого пластика, аварийные лампы. И то, как Лазарев дернул ее назад, прижал к себе и то, что было после.

— Коваль хотел, чтобы вы от нее отказались, — сказал Корнилов, глядя на Лазарева. — Но не на того поставил.

— Он не знал, что Артур Игоревич теперь читает не только факты, — тихо сказала Стася. — Но и людей.

Лазарев посмотрел на нее, и в его глазах было что-то такое, от чего ей захотелось немедленно спрятаться под стол.

— Госпожа Фетисова выложила все, — продолжил Корнилов. — Записи, переводы на ее счет, переписку. Она надеялась, что это ей обеспечит возможность остаться в центре. Но не вышло, она все-таки украла. — Он развел руками. — Протокол есть протокол.

— А Коваль? — спросила Стася.

— Под арестом в своих апартаментах. Доступы отозваны, охрана у двери. Завтра утренним рейсом в Анкоридж, а там им займутся. — Корнилов взял новый мандарин и задумчиво повертел его в пальцах. — Кстати, пока мы разбирались, всплыло еще кое-что. Но об этом позже. Я жду одного человека, который должен прийти и кое в чем признаться. Он пока собирается с духом.*

*[Прим.автора: Пока Стася с Артуром слушали запись, а Корнилов мучил несчастный мандарин, дорогой друг, мы с тобой ненадолго заглянем туда, куда никто из них заглянуть не мог. В апартаменты Олега Коваля. Это было единственное помещение в центре, где стены обшили деревом, а не композитом, и где стоял запах дорогого одеколона с хвоей. Олег не спал сидел перед погасшим монитором, у которого отобрали доступ, и смотрел на фотографию в рамке на столе. На ней была молодая темноволосая женщина с болезненно бледным лицом, которая смеялась так, будто знала какую-то тайну. Ее звали Елена. (Нет, не та Елена, которая Войт и Железная Рука. Я знаю, в этой книге и так избыток тезок, но жизнь, к сожалению, не согласовывает имена с рассказчиками.) Елена умерла четыре года назад от прогерии, редчайшего генетического заболевания, при котором тело стареет в десять раз быстрее нормы. Ей было сорок девять. Выглядела она на восемьдесят.

Олег Коваль не был злодеем из комиксов. Он был человеком, у которого, как он считал, украли жизнь. Двадцать лет он разрабатывал вектор для лечения саркомы, и проект закрыли на пороге клинических испытаний, потому что холдинг Игоря Лазарева перетянул на себя внимание и финансирование центра. Модная тема, борьба со старением, пятнадцать процентов. Финансирование отобрали уже второй раз и снова из-за Лазаревых. Половина того, что он рассказывал Стасе, была правдой: Лазаревы действительно похоронили дело его жизни. Вторая половина, про близнецов, бывшую жену и детей, которые говорят «а ты кто», была сочинена за одну ночь, когда он прочел досье Стаси и наткнулся на слово «близнец».