Сначала он хотел ее соблазнить. Мужчина под шестьдесят с перстнем и одеколоном, да. Глупость, которую он потом так и не осознал, ну да ладно — порадуемся, что хоть у кого-то высокая самооценка. Потом пробовал купить. Потом узнал, что она помогает Вениамину с последствиями развода, и понял, куда давить. А при Артуре нарочно клал руку ей на плечо, нарочно звал к себе с несчастным лицом, нарочно шептал «никому не рассказывать», чтобы гений начал подозревать то, чего нет.

У него был зашифрованный канал связи с представителями «Sino-Swiss Bio» в Цюрихе. Швейцарцы обещали ему собственную лабораторию и полный карт-бланш, но требовали входной билет, готовую формулу. И Коваль знал, у кого ее можно украсть.

А самое главное — магнитная волна. Много лет назад, еще работая рядом с Лазаревым-старшим, Олег однажды подумал, как было бы хорошо просто взять и забрать эту наследственную гениальность. Просто так, в шутку, мечтая. Иногда искал про такие возможности, как ищут в интернете виллы, на которые никогда не накопишь. И однажды нашел статью человека, утверждавшего, что поменял местами кошку и собаку с помощью магнитной волны определенной конфигурации. После эксперимента собака научилась запрыгивать на стол, а кошка начала выполнять команды. Все сочли автора статьи сумасшедшим. Все, кроме Олега Коваля.

Олег убеждал себя, что делает это ради людей. Что Лазаревы продадут формулу только миллионерам, а он выпустит ее для просто богатых. Ну, выходит — почти для всех. Что назовет одну из линий в честь Елены. Что готов подставить девчонку из цоколя ради миллионов, но не только денег на его счетах, но и миллионах тех, кого препарат спасет. И параллельно, в тех местах души, куда сам предпочитал не заглядывать, планировал, какой купит себе дом на Женевском озере, какой яхтой будет владеть и какое лицо будет у Игоря Лазарева, когда тот узнает, кто теперь первый.

Он смотрел на фотографию жены и думал, что у него остался последний козырь. Небольшая закладка в системе климат-контроля, которую он установил на всякий случай.]

Сирена взвыла через два часа после ареста.

Резкая и визгливая, будто где-то под полом наступили на хвост гигантскому коту. Стася и Лазарев корпели в B-14 над расчетами. Свет над головой мигнул, переключился на аварийный, и механический женский голос заговорил из всех динамиков сразу, заглушая гул оборудования:

«Внимание. Критическое повышение давления в контуре охлаждения криохранилища Сектора „4“. Протокол „Альфа-Лок“ через сто восемьдесят секунд».

Это криохранилище находилось за стеной B-14. Неделю назад, когда директор заморозил «AR15», а Артура подписал под «Эпидерму», они перенесли туда все физические носители. Образцы, резервные диски с расчетами, три планшета и тот самый лист, исписанный двумя почерками. Корнилов сказал, что там надежнее всего: двойная бронедверь, автономное питание, система защиты, которую не взломает даже Дима. Ну, или Дима сказал, что не взломает, а Корнилов поверил.

— Носители там, — сказал Лазарев и уже вставал.

Стася схватила его за рукав халата.

— Вы туда не пойдете!

— Там все. Образцы, расчеты, лист. Если клапаны заблокированы, фреон заполнит хранилище за три минуты, и через пять там будет минус сто. Все пропадет. Это работа всей моей жизни!

— А вы — вся моя! Я вас одного не пущу! — выкрикнула Стася.

Сирена выла, красный свет мигал. Голос из динамика отсчитывал: «Сто пятьдесят секунд». А они стояли посреди лаборатории, и Стася держала его за рукав, смотрела, как у него меняется лицо. Как в его глазах что-то вспыхивает, гаснет и вспыхивает снова, ярче.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе впервые за все время, что она его знала, не было ни капли холода. — Тогда идем вместе. Быстро. Дышите через рукав.

Дверь в криохранилище открылась его картой. Изнутри хлынул белый пар, ледяной, шипящий, с химическим запахом, от которого защипало в носу. Стася натянула рукав толстовки на ладонь и прижала к лицу. Хранилище было узкой камерой, со стеллажами вдоль стен, и в дальнем углу из-под потолка хлестала белая струя, будто кто-то включил огнетушитель размером с Баунти.

Кейс с дисками и планшетами стоял на нижней полке. Артур схватил его и сунул Стасе в руки. Лист с общей записью лежал в отдельной прозрачной папке. Его он спрятал во внутренний карман халата.

— Клапан! — крикнула Стася. На стене, в полуметре от двери, был виден маховик резервного сброса, большой, железный, с красной краской на ободе. Вокруг него уже образовалась корка инея. — Если его провернуть, давление уйдет.

Они вцепились в маховик вдвоем. Металл обжигал холодом даже через рукава. Пальцы скользили, переплетались. Стася чувствовала его ладони поверх своих, как на руле снегохода, только теперь вместо волчьей шубы был ледяной пар, а вместо ветра визг сирены.

— Тяните на себя! — крикнула она.

Он рванул маховик и что-то хрустнуло у него в плече. Клапан со стоном поддался, провернулся. Струя фреона ослабла.

А за их спинами с глухим ударом упала бронированная плита гермодвери.

«Протокол „Альфа-Лок“ активирован. Помещение изолировано».

Темнота, только мигание красного стробоскопа и шипение газа, который все еще сочился сверху. Стася почувствовала, как начинает жечь глаза.

— Закройте глаза! — Голос Артура был твердый, почти приказной. — Фреон дает обморожение роговицы за сорок секунд! Уткнитесь в меня, быстро!

Он прижал ее к себе и накрыл голову полами своего халата. Стася вцепилась в него, уткнулась носом в спину и зажмурилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Ее трясло — от холода, от страха, от всего.

— Лазарев, — прошептала она ему в ключицу. — Мы же задохнемся.

— Резервная вентиляция включится через четыре минуты после сброса давления. Мы сбросили, нужно просто подождать.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказал он. — Но должно быть так.

Стася горько хмыкнула. Он извернулся и зарылся лицом в ее волосы. Даже здесь, среди химического холода, они пахли малиной, теперь уже снова щедро — запасы обновлены.

— Простите меня, — хрипло сказал он.

— За что?

— За то, что был слепым. Я ненавидел то, что без вас я ничто. Я ненавидел зависеть от кого-то. А теперь я боюсь, что когда все закончится и нам вернут наши мозги, я снова стану слепым кретином, каким был.

Стася подняла голову. В красном мигании его лицо казалось то черным, то алым, глаза блестели.

— Не станете, — прошептала она. — Я не позволю.

Он поцеловал ее, и этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Отчаянно, со вкусом технической соли и обветренных губ. В этом поцелуе не было никакой науки, никакой статистики, никаких трех сигм. Только биология, которую невозможно просчитать ни на одном суперкомпьютере, и страх, и то, что было больше страха.

Из динамика вдруг раздался треск, а потом голос. Не механический, живой и очень раздраженный.

— Эй, голубки, вы там живы? — Голос Киры. — Мы с Димасиком сидим в его штабе и пытаемся взломать вашу дверь, а вы там, судя по тепловизору, обнимаетесь. Могли бы хотя бы для приличия покричать.

— Кира, это служебный канал, — послышался на заднем плане голос Димы.

— Да мне плевать, вскрывай уже давай.

— Вскрываю. Тридцать секунд. Лазарев, отступите от двери. Стась, держись.

Через двадцать восемь секунд, Стася считала, гермодверь лязгнула и поехала вверх. В лицо ударил теплый воздух коридора и вой сирены, которая все еще не замолкала. Они вывалились наружу, держась друг за друга, споткнулись о порог и рухнули прямо на пол. Кейс прижат к груди Стаси, папка с листом к груди Артура.

Она лежала на спине, кашляла и смотрела на мигающую гирлянду под потолком. А потом начала смеяться — истерически, до слез, до икоты.

— Что смешного? — Лазарев приподнялся на локте и посмотрел на нее с тревогой. У него в волосах был иней, а очки съехали набок.

— Вы сказали «дышите через рукав», — выдавила Стася сквозь смех. — В тот момент, когда я вам призналась. Самый романтичный мужчина на свете.