Лазарев посмотрел на нее, растрепанную, в инее и саже, и Стася увидела, как у него что-то сдвинулось в лице окончательно и бесповоротно. Как будто последний бастион пал без единого выстрела.

— Я пропал, — сказал он тихо, и Стася поняла, что он говорит это не ей, а себе.

Позже выяснилось, что Коваль, сидя под охраной в своих деревянных апартаментах, активировал закладку с личного устройства, которое у него не догадались отобрать. Наручные часы со встроенным передатчиком, такие дорогие, что охране даже в голову не пришло их проверить. Ирония, которую Лазарев, сам владелец двух одинаковых Calatrava, оценил с мрачным лицом.

После фреона Лазарев стал невыносим в новом смысле слова. Он не отпускал ее ни на шаг. Если Стася шла к холодильнику, он смотрел ей в спину. Если шла в туалет, ждал у двери, считая секунды. Если она задерживалась в столовой на пять минут дольше обычного, на телефон приходило сообщение «Все в порядке?» А через три минуты еще одно: «Стася?»

Поэтому, когда на следующий день ей нужно было пройти обязательную психологическую проверку после инцидента (протокол, ничего не поделаешь), она сообщила ему, куда идет. Он, кажется, не услышал, потому что сидел над образцами. А через сорок минут дверь кабинета Вениамина распахнулась так, что ручка ударилась о стену.

Лазарев стоял на пороге, запыхавшийся, бледный, с паникой в глазах, которую Стася раньше видела у него только в ночь магнитной волны.

А картина в кабинете, надо сказать, была маслом.

Стася сидела в кожаном кресле психолога, закинув ногу на ногу, с блокнотом Вениамина на коленях и его же ручкой. А Вениамин Фрейн, психолог «Генезис Фарм» со стажем и докторской, лежал на кушетке, укрытый пледом в шотландскую клетку до подбородка, и всхлипывал.

— … и тогда я понял, — говорил он сквозь слезы, — что фикус в моем кабинете — единственный живой организм на этой базе, который меня не осуждает…

Стася со знанием дела кивнула.

— Это классическая проекция, Вениамин. Вы переносите на растение потребность в безусловной любви, которой вам не хватало в детстве. Хотите, я принесу вам росток алоэ? О нем вообще можно не заботиться. Он вас простит за все.

Лазарев застыл в дверях.

— Миронова, — произнес он медленно. — Вы должны проходить терапию, а не оказывать ее.

Вениамин приподнялся на кушетке, высунул из-под пледа руку и погрозил Лазареву пальцем.

— Лазарев! Не смей давить на эту святую девушку! Она за полчаса закрыла мой гештальт две тысячи восемнадцатого года! Иди отсюда, у нас сессия!

Лазарев не ушел. Он постоял еще секунду, оценивая обстановку, а потом осторожно вошел и сел на стул в углу, сложив руки на коленях. Стася видела, как у него постепенно опускаются плечи. Как он выдыхает. Как смотрит на нее, будто сверяется с картой: вот она, здесь, живая, никуда не делась.

Вениамин рыдал еще минут пять про бывшую жену и фикус, потом высморкался в плед, сел, вытер глаза рукавом пиджака и посмотрел на Стасю так, как, наверное, смотрел на дочь, когда она в первый раз пошла.

— Знаете, душенька, — сказал он вдруг серьезно. — Я двадцать лет работаю психологом. Из них шесть на этой станции. И за все это время ни один человек не помог мне так, как вы. Вы лучший терапевт на «Генезис Фарм». Лучше меня, лучше Войт, лучше этого скейтера с его роликами про котов. Вы просто слушаете. Никто здесь не слушает. Все только ждут своей очереди говорить.

Стася растерялась. Она подписала ему тот самый бланк «психологически стабилен» собственным почерком, который теперь немного был похож на почерк Лазарева, и отдала ручку обратно.

— Спасибо, Вениамин Львович.

— Просто Вениамин, — сказал он. — Душенька, я вас умоляю. Просто Вениамин.

— Просто Вениамин, — повторила Стася и улыбнулась.

Лазарев в углу кашлянул.

— А мне так можно?

— Вам? — Вениамин посмотрел на него поверх мокрого пледа. — Вам, Лазарев, сначала нужно научиться говорить женщине то, что я вам посоветовал. Вы сказали?

Лазарев покраснел. Вениамин фыркнул.

— Вот когда скажете, тогда и поговорим про имена.

Стася посмотрела на одного, на другого и поняла, что чего-то не знает. И что Лазарев ни за что ей не скажет.

Человек, который собирался с духом, пришел к Корнилову вечером того же дня. Корнилов позвал их тоже.

Был тот человек невысоким, в сером свитере с вытянутыми локтями, с тихим голосом и красными от недосыпа глазами. Говорил, глядя в пол, и Стася почему-то сразу подумала, что так выглядят люди, которые много лет жили в мире формул и только что обнаружили, что формулы иногда попадают в мир людей.

Он работал в отделе магнитных разработок, в правом крыле, том самом полупризрачном, где сотрудников видит только руководство. Полученный при помощи Коваля «перевод в центр» был для него счастьем: никто в научном мире не воспринимал всерьез его статью про кошку и собаку, а тут ему дали лабораторию, оборудование и финансирование. Коваль платил. А еще Коваль просил проводить эксперименты на приматах. Ну, во всяком случае так говорил, и в соседнем отсеке действительно держали двух макак, которых ученый видел на экранах мониторов. Он рассчитывал волну, настраивал катушки и в ту ночь, ночь тестового импульса, по команде Коваля запустил ее, думая, что меняет местами двух обезьян.

— Он сказал, что не получилось, — тихо говорил ученый, глядя на свои руки. — Что обезьяны остались прежними. Я неделю пересчитывал параметры, думал, что ошибся. А совсем недавно он попросил запустить вторую волну, усиленную. По расписанию, в определенный вечер, в определенное время. Сказал, что это для коррекции. Я запустил. А сегодня узнал, что в соседнем со мной помещении никаких обезьян нет. Никогда не было. Там кабинет доктора Лазарева.

Стася посмотрела на Лазарева. Лазарев смотрел на ученого неподвижно, и только пальцы, сжатые на колене, побелели.

Человек в сером свитере назвал дату второй волны. И это оказался тот вечер, когда они должны были работать в кабинете Лазарева по расписанию. Но Стася ушла смотреть фильм с Кирой и Димой, чтобы пережить то, что случилось в поместье, а он ушел к себе смотреть «Вечное сияние чистого разума».

— Если бы мы были там, — медленно сказала Стася.

— Если бы вы были там, — эхом отозвался Корнилов, — вторая волна, по расчетам этого молодого человека, вернула бы знания туда, откуда они пришли. Но с таким усилением волны от ваших личностей мало что осталось бы. Возможно, ничего, остались бы лишь знания. А возможно, вы бы просто сошли с ума.

— Чистые знания, — сказал Лазарев глухо. — Без человека. Он хотел вытащить их из нас, как из сейфа.

В кабинете повисла тишина. Только тикали часы и шуршали на подоконнике какие-то бумаги под сквозняком от вентилятора. А потом Лазарев сказал фразу, от которой у Стаси побежали мурашки.

— Значит, магнитная волна не была ошибкой. Она была намеренной.

Стася повернулась к нему. Он смотрел не на Корнилова и не на ученого, а куда-то в пустоту, будто видел перед собой длинную цепочку событий, которые теперь вдруг сложились в одну формулу. Ночь, лаборатория, обморок, «Вы слишком много смотрели низкокачественного кино», «Mr. NA», купероз, Мари Кондо, апельсин, снегоход, Рождество.

— Ничего не было ошибкой, — ответила Стася. — Ни волна. Ни… все остальное. Все, что мы называли ошибками.

Лазарев медленно повернул голову и посмотрел на нее. Она увидела, как у него дрогнули губы, как он сглотнул, как смягчился его взгляд, совсем, до самого дна.

Корнилов кашлянул в мандарин.

— Я, конечно, рад, что у вас тут происходит важный эмоциональный момент, — сказал он. — Но остался вопрос. Мы можем откатить ваш обмен прямо сейчас. Молодой человек говорит, что знает, как рассчитать обратную волну. Безопасно, под контролем, с комиссией. Вы снова станете собой.

Стася и Артур переглянулись. Это было то, чего они ждали несколько месяцев. То, о чем мечтали в первые дни, когда Лазарев не мог сдать доклад, а она не могла найти ошибку в формуле Марка.