Кабинет Войт был полной противоположностью всему остальному центру. Никакого бархата, никакого мрамора —белые стены. Стальной стол. Два кожаных кресла темно-серого цвета, строгих, без единой лишней линии. Стеллаж с папками, расставленными по цвету корешков. На столе ни единой лишней бумажки. Пахло кофе и чем-то хвойным. Артуру здесь нравилось безоговорочно.

Войт, удивленная его приходу вне расписания, села напротив. Строгий серый костюм, светлые волосы, собранные в тугой узел, очки без оправы. Она смотрела на него с плохо скрываемым изумлением. Артур Лазарев за все годы в центре ни разу не посещал психолога сверх обязательного минимума.

— Чем могу быть полезна? — ее голос имел редкий вид немецкого акцента, который казался мягким.

— У меня вопрос. И у вас точно должен быть ответ, так как вы являетесь профессионалом в таких вещах. Как поддержать коллегу, которая потеряла не отношения, а влюбленность? Не партнера, а мечту, надежду. Версию себя, которая существовала в этой надежде.

— Кого вы имеете в виду?

— Это не имеет значения для ответа.

— Вообще-то имеет. — Она сложила руки на столе. — Но хорошо, продолжайте.

— Она сама уже понимает, что он не заслуживал ее. Сама разорвала связь. Но все же скорбит. Я хочу понять, что делать тому, кто находится рядом. Какие действия эффективны. Желательно со ссылками на исследования.

Войт задумчиво сощурилась, остановив взгляд на папках.

— Простите, ссылок не будет. Мне нужно понять контекст. Объект влюбленности, скажем так… Он манипулировал ею?

— Да.

— Использовал в своих целях?

— Присваивал результаты труда. Отстранялся, когда переставал нуждаться. А потом появлялся с таким видом, словно и не пропадал. Давал надежду, что есть что-то между ними, а потом вел себя так, словно такая мысль невозможна.

— Это похоже на классический газлайтинг. Ну и нарциссизм, конечно.

Артур нахмурился.

— Процедура насыщения горючим газом? Не вижу связи. Хотя, если рассматривать это метафорически… Газ, который воспламеняется при малейшей искре…

Во взгляде психолога впервые за время разговора мелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Такую растерянность, вероятно, испытывал бы хирург, у которого пациент на операционном столе спрашивает, почему ему удаляют не аппендикс, а зонтик.

— Газлайтинг, доктор Лазарев, — начала она с расстановкой, как говорят с иностранцем, — это форма психологического насилия. Название пришло из фильма, где муж постепенно убеждал жену в том, что она сходит с ума. Приглушал газовые лампы в доме и говорил, что ей это кажется.

— О! — воскликнул Артур. Подумал, что иногда что-то черпать из фильмов бывает полезным. — Это многое объясняет.

— Что именно?

— Она часто сомневается в собственной компетентности. И я сам слышал, как ее к этому тот самый нарцисс подводит.

— Ясно, — голос ее смягчился. — Слушайте внимательно, раз уж вы любите протоколы. Первое. Не пытайтесь чинить. Человек, который потерял мечту, не нуждается в решении. Он нуждается в свидетеле. В ком-то, кто видит, что потеря реальна.

— Свидетель, — повторил Артур. — Понял.

— Второе. Не обесценивайте. Никаких «он тебя не стоил» и «найдешь лучше». Даже если это правда. Особенно если это правда. Человек сам это знает. Когда ему говорят это вслух, он слышит: «Ты была дурой, что верила».

Артур медленно кивнул. Он собирался сказать ей именно это, про Соболева. Более того, у него был файл с хронологией.

— Третье. Назовите потерю. Люди часто не позволяют себе горевать о том, чего «на самом деле не было». О влюбленности без отношений. О надежде без обещаний. Им кажется, что они не имеют права. Дайте им это право. Скажите, что это считается.

— Считается, — повторил Артур. Он заучивал пункты.

— И четвертое. — Войт посмотрела на него поверх очков. — Следите за телом. Люди, потерявшие мечту, часто наказывают себя работой. Перестают спать, перестают есть, перестают замечать боль. Обратите внимание на руки, на глаза, на то, как человек сидит. Иногда поддержка — это просто принести поесть. Или заставить лечь спать. Или обработать рану, которую человек сам не заметил.

— Руки, глаза, осанка, — Повторил он. Потом поднял голову. — Благодарю. Это было крайне информативно.

Артур встал. Войт тоже встала.

— Доктор Лазарев, — сказала она, когда он уже взялся за ручку двери. — Вы уверены, что спрашиваете о коллеге?

Артур обернулся.

— Уверен, — сказал он. — А о ком еще?

Войт посмотрела на него долгим, пристальным, профессиональным взглядом. Потом что-то записала в блокнот. Одно слово. Артур не видел, какое. Много позже он будет гадать, какое именно, но так и не решится спросить.

Применять полученный протокол оказалось сложнее, чем записывать.

На следующий день, когда Стася заполняла опись, стоя у холодильника с совой, он подошел и встал рядом. Молча. Свидетель.

Она посмотрела на него. Он смутился и посмотрел на сову.

— Вам что-то нужно? — вскинула бровь девушка.

— Нет.

— Тогда почему вы стоите тут, как надгробие?

Он подумал. Протокол не предусматривал этого вопроса.

— Вы потеряли не человека, — сказал Артур, глядя на сову. — Вы потеряли версию себя. Которая верила. Это… — он запнулся, подбирая слово, и выбрал то, что предлагала Войт, — считается. Как потеря. Вы имеете право горевать.

Тишина. Холодильник гудел. Сова смотрела на него пустыми пластиковыми глазами.

— Лазарев, — медленно сказала Стася. — Вы что, к психологу ходили?

— Я провел исследование, — уклончиво ответил Артур.

Он все еще смотрел на сову, потому что смотреть на Стасю было почему-то невозможно. Краем глаза он видел, как у нее дрогнули уголки губ. Потом еще раз. И в этот раз они дрогнули для него. Или из-за него.

Она отвернулась к холодильнику и очень долго, очень тщательно поправляла сову, которая была приклеена на двусторонний скотч и поправляться не собиралась.

— Спасибо, — сказала она сове. Голос был хриплым.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Стася на третий час работы, в ее лаборатории, под совой на холодильнике. — Вы залипли.

— Я не… что я сделал?

— За-лип-ли. Зависли. Перестали быть полезным членом общества.

Артур потер виски. Последние двадцать минут он действительно смотрел на один и тот же абзац о гранулярном слое эпидермиса и думал совсем не о гранулярном слое.

— У вас свое наречие.

— У нас, — поправила она. — Мы почти ровесники, дедуля. Просто вы всю жизнь провели с микроскопом, а я среди живых людей.

Она поставила перед ним чашку. Большую, кислотно-желтую, с нарисованным улыбающимся солнцем. Из чашки поднимался пар, а на поверхности плавали белые мягкие кубики.

— Что это?

— Какао. С маршмеллоу. Вы пьете черный кофе, как злодей из нуара. Это, кстати, кринж.

— Я такое не пью, — сообщил он, она молчала.

Но сделал глоток. Сладко, тепло и непривычно. Он хотел сказать, что это слишком сладко, что сахар вреден, что гликирование коллагена под действием избытка глюкозы ускоряет старение кожи. Но вдруг Артур понял, что ему нравится.

— Неплохо.

— Кстати, — она вдруг хихикнула, взяла маркер. — Я придумала для вас шутку.

И написала крупно: «tRNA → „try, NA“».

И ниже, мельче: «Транспортная РНК: „попробовала… неа“. История ее жизни: таскает аминокислоты, но половину времени сомневается, тот ли это кодон».

— Ну? — спросила она, обернувшись.

Артур посмотрел на надпись. На «try, NA». На маленькую фигурку, которую она нарисовала рядом с вопросительным знаком над головой.

И засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а засмеялся по-настоящему, откинувшись на стуле, громко, заливисто.

— Я впервые вижу смешную шутку, — сказал он, отдышавшись, — созданную не мной.