— Вы серьезно считаете, что ваша «Mr. NA» смешная?

— Она гениальна.

— Лазарев, — Стася покачала головой, но улыбалась так, что ее улыбка, кажется, занимала всю лабораторию. — Вы безнадежны.

Он допил какао. До последнего маршмеллоу. Чашку с солнцем отнес к раковине и вымыл сам.

А через два дня он нашел ее в своей лаборатории в половине второго ночи, после того, как они уже попрощались и он ушел первым.

Он вернулся за планшетом, который забыл на столе, что само по себе было беспрецедентно. Артур Лазарев не забывал вещей. Свет не горел, только слабо светились дисплеи холодильников. Он включил лампу над рабочей зоной и увидел ее.

Стася сидела на полу, привалившись спиной к шкафу с расходниками, и держала руки перед собой ладонями вверх. Держала так, будто они были чужими и она не знала, что с ними делать. Она плакала. Тихо, беззвучно, без всхлипов. Слезы просто текли и капали с подбородка на халат.

Руки у нее были в трещинах.

Артур подошел ближе и присел на корточки, как сама она недавно в тумане сухого льда. Кожа на тыльной стороне ладоней и костяшках была сухой, шелушащейся, покрасневшей. На костяшках указательного и среднего пальцев, на сгибах, трещины разошлись до крови. Мелкие, глубокие, как разломы на пересохшей земле. Кое-где выступила сукровица и засохла темными точками.

Ледяной воздух вентиляции, прогоняемый через фильтры. Тальк перчаток. Спиртовой антисептик пятнадцать раз за смену. Бесконечное мытье оборудования. Ни одного защитного крема. Классическая картина контактного раздражения, осложненного трансэпидермальной потерей влаги. Барьерный слой разрушен, ранее с ней такого не происходило — потому что она знала. Но то было до магнитной волны и до разбитого сердца.

Руки, подумал Артур. Войт говорила: руки.

— Я не могу их согнуть, — прошептала Стася, не поднимая головы. — Я хотела доделать опись. И не могу согнуть. Каждый раз трескается снова. Это так глупо. Я же дерматолог. Была дерматологом.

Он встал и ушел в кабинет, не сказав ни слова. Слышал, как она всхлипнула ему вслед, впервые за все время громко, и в этом всхлипе было «конечно, уходите». Он вернулся через минуту.

В руке у него была небольшая стеклянная баночка без этикетки. Внутри — густая, полупрозрачная, чуть желтоватая масса. Безводный ланолиновый матрикс с церамидами, холестерином и свободными жирными кислотами в соотношении три к одному к одному, без отдушек, без спирта, без консервантов. Он синтезировал ее сам на прошлой неделе, в собственной лаборатории, в два часа ночи. Он говорил себе, что делает это для практики — насколько глубоко в нем укоренились новые знания. Что это просто упражнение.

Он синтезировал ее после того, как три вечера подряд смотрел, как она морщится, беря пипетку. Он ведь замечал, что она гробит кожу рук, он даже подготовил решение этой проблемы. Но не сказал об этом вслух и не обсудил. И сейчас наконец понял, что повел он себя, мягко говоря, глупо.

Артур снова присел перед ней на корточки. Открыл баночку, зачерпнул немного пальцем и начал медленно втирать мазь в трещины на коже ее рук. Сначала в костяшки, потом в тыльную сторону ладони, затем между пальцами. Осторожно, едва касаясь, как касаются образца, который может разрушиться от неверного движения.

Стася замерла и перестала плакать. Смотрела на свои руки в его руках.

— Ваша кожа — барьерный орган, Миронова, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Первая линия защиты от всего внешнего мира. От холода, от инфекций, от всего, что хочет проникнуть внутрь. Зачем вы пытаетесь стереть себя с лица земли?

Она долго молчала. Мазь впитывалась медленно, оставляя на коже тонкий блестящий слой.

— Потому что если я остановлюсь, Лазарев, — прошептала она наконец, — я вспомню, как мне страшно.

Он не спросил, чего она боится. Войт говорила: не чинить, а быть свидетелем.

Он поднес ее правую руку ближе. Посмотрел на трещину на костяшке указательного пальца, самую глубокую, уже блестящую от мази. И, не думая, не рассчитывая, не классифицируя свой поступок, невесомо коснулся ее губами.

Она вздрогнула.

— Пока я здесь, — сказал Артур, не отпуская ее руки, — вам нечего бояться.

Они сидели так еще некоторое время. Она не отнимала руки, только смотрела на него расширенными глазами, которые снова напомнили Артуру мультик про олененка. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, как то невидимое напряжение, которое, по ее словам, висело в столовой на совместных обедах. Только это напряжение было другим. Он не знал слова, чтобы его описать.

В коридоре прозвучали шаги. Ночной обход охраны.

Стася отдернула руку. Артур встал. Когда охранник заглянул в дверь, доктор Лазарев стоял у мониторов с планшетом, а его ассистентка сидела на полу у шкафа и перебирала коробки с перчатками.

— Все в порядке, доктор?

— В полном, — ответил Артур.

Охранник ушел. Стася не поднимала головы. Артур не поворачивался. Баночка стояла на полу между ними, открытая.

— Наносите дважды в день, — сказал он мониторам. — И обязательно на влажную кожу. И пока все не пройдет, под перчатки используйте хлопковые подкладки. Я закажу их.

— Хорошо, — ответила она коробкам.

Когда она ушла, он еще долго стоял у мониторов. Губы помнили. Помнили точно так же, как точка на груди.

Интеграцию баз данных обсуждали на общем собрании через два дня. Общем — значит были все, только в этот раз без еды и обязательства делать вид, что общаются.

Зал из темного ореха, три яруса, световое кольцо под потолком, общий запах денег. Тема была скучной, технической и касалась в основном айтишников и заведующих лабораториями: как объединить разрозненные архивы исследований в единую систему доступа. Артур сел на верхний ряд, среди ассистентов, как бедный родственник на свадьбе богатой кузины. Он сказал себе, что сделал это, потому что тема его не интересовала и ему было удобно сидеть у выхода. Стася сидела на том же ряду, через три кресла. Он видел ее боковым зрением.

Говорили час. Корнилов в первом ряду делал заметки. Олег Коваль лениво листал планшет. Кира Бельская спала, положив голову на спинку кресла впереди, и ее розово-пепельные волосы свисали, как у сказочной принцессы, заснувшей от укола веретена, только вместо веретена у нее была очередная банка энергетика. Виктория сидела в первом ряду, прямая, безупречная, в светлом костюме.

Когда обсуждали совместимость форматов данных, Стася подняла руку. Робко, на полвысоты. Корнилов кивнул ей.

— Если использовать единую систему тегирования по стадиям исследования, — проговорила немного дрожащим голосом она, — а не по отделам, то пересекающиеся проекты можно будет находить автоматически. Например, регенерация тканей в дерматологии и в генетике…

— Ну, помощникам из младшего состава легко рассуждать о высоких материях, — раздался громкий, бархатный, насмешливый голос из второго ряда, — когда они просто перепечатывают чужие графики. Правда, Анастасия?

Марк Соболев повернулся к залу. Улыбка, ямочки, две расстегнутые пуговицы — его постоянный безвкусный набор. Он улыбался всем присутствующим сразу, как на фуршете. Словно даже сейчас пытается продать свою задницу.

— Твой потолок, — продолжил он ласково, так, как говорят с ребенком, — следить, чтобы в автоклаве вода не зацвела.

По залу прокатился смешок. Негромкий, но явно громче чем однажды звучал в его, Артура, сторону. Кто-то во втором ряду, кто-то на третьем ярусе. Так смеются люди, которые рады, что смеются не над ними.

Виктория в первом ряду брезгливо повела плечом.

— Действительно, — сказала она, не оборачиваясь ни к кому, в пространство, — давайте не тратить время на линейный персонал.

— Хотя, — Марк сделал паузу, выверенную, как в хорошей рекламе, — некоторым линейным сотрудникам лаборатории и финансирование достаются не через перспективные проекты, а иным, всем известным, древним способом. Обслуживающий персонал, в конце концов, для того и нужен. Обслуживать.