Стася обхватила колени руками. Было тепло от его плеча и холодно от пола. Но она понимала, что ради этого плеча готова терпеть холод. Долго.

— Коваль предлагал мне перевод, — сказала она. — Оплату втрое выше. Взамен на ваши черновики и подтверждение, что вы… что с вами что-то не так. Он заметил. Может, не все, но заметил. Я отказалась. А все остальное, о чем мы шептались, это не мое. Он рассказал мне кое-что личное и попросил молчать. Я держу слово. Вы же знаете.

Артур молчал долго. Она чувствовала, как напряглось его плечо.

— Почему вы не сказали сразу?

— Потому что боялась, что вы опять сделаете что-нибудь «как лучше». — Она выдохнула. — И потому что я всегда боюсь. Всегда. Что вы используете меня как инструмент, как центрифугу, а потом, когда все вернется на место, выбросите. Когда вам больше не нужна будет генетика в моей голове. Я постоянно это жду. Просыпаюсь и жду. Ложусь спать и тоже жду, что завтра проснусь, а того, что вам во мне нужно больше нет… и что значит все станет как прежде, как тогда, когда вы меня не замечали.

Он повернулся к ней. В и сейчас его лицо было совсем другим, не заставкой, а живым, резким, почти злым.

— Это не так, — сказал он так горячо, что она вздрогнула. — Слышите? Если бы генетика завтра вернулась, я бы все равно… — он осекся. — Это не так.

Она смотрела на него, а он на нее. Потом вдруг усмехнулся, криво, неумело:

— И центрифугу вы знаете лучше, чем я.

Стася засмеялась.

Центрифугу обесточили до утра а свет починили, и Артур ушел в кабинет. Стася повесила халат, взяла термос с недопитым шоколадом и уже почти дошла до двери.

Но остановилась, почему-то заглянула в кабинет.

Он вновь сидел на полу.

Артур Игоревич Лазарев, человек, для которого кресло подбирали по анатомическим параметрам, сидел на полу своего кабинета, на ковре, прислонившись спиной к дивану, окруженный распечатками, как крепостной стеной. Очки съехали, волосы, обычно лежащие волосок к волоску, растрепались на затылке, как будто он долго держался за голову. Над ним в стеклянном боксе светился Дарвин, и в этом холодном свете Артур выглядел таким потерянным, что Стася не выдержала и опустилась рядом. Поставила термос на ковер — без подставки, а он даже не посмотрел.

— Это моя схема, — сказала она, глядя на распечатку у него в руках. — Регенерация эпидермиса, третий этап.

— Да. Я нашел, где у вас стык с нервной тканью. Смотрите.

Он придвинул лист, повел пальцем по линиям. Объяснял ее собственную дерматологию, спокойно и точно, тем голосом, которым, наверное, когда-то объяснял студентам теломеразу. Поправил очки средним пальцем.

И Стася поняла, что не слышит ни слова.

Потому что опять эти очки. Потому что он наклонил голову, и прядь упала на лоб, и он сдул ее, как мальчишка. Потому что закатал рукава водолазки. Водолазки, кстати, оттенка «викунья», Loro Piana, звучит как паста, она слышала, как он заказывал ее по телефону. Стася тогда разозлилась. Викунья. Вика. Виктория. Даже водолазка у него, получается, в ее честь.

А еще она слышала тогда, через наушник, во время операции «Суфлер», как Виктория щебетала про свадьбу весной. И Артур молчал в ответ, а Стася сидела в здесь, внизу, с планшетом и чувствовала, как внутри что-то жжет, словно крапивница. Она не хотела называть это ревностью. Но самой себе, здесь, на ковре, при свете Дарвина, врать было уже бессмысленно.

А следом Стася вспомнила, как он сказал: «Она не мой выбор, а одобренный инвест-проект моей семьи».

Он не признавал Викторию невестой. И этот факт не шел из головы.

Он перевернул лист и случайно коснулся ее кончиками пальцев, на секунду. И в голове у Стаси вспыхнула не генетика и не дерматология, а молния. Она повернулась, и не думая поцеловала его. Потому что, если бы думала — не решилась бы.

Жадно, как тогда под мигающими аварийными лампами, но мягче. Стася с наслаждением вдохнула аромат кедра и антисептика. Его очки, о которых она думала из ночи в ночь, ткнулись ей в скулу. Артур замер на долю секунды, затем его рука осторожно легла ей на затылок.

Она отстранилась первой, сердце колотилось так, будто снова неслась на снегоходе в буран. На языке вертелись слова, не «простите» и не «это было ошибкой», а другие.

И в этот момент он поцеловал ее снова, нежно и медленно. И она растворилась в поцелуе так, словно это первый раз, когда она целовалась не потому, что боялась отказать, не потому, что кто-то ждал у подъезда. А потому что сама этого хотела.

Когда они наконец разомкнулись, Артур некоторое время смотрел на нее, потом сглотнул и серьезно заявил:

— Это было сигмово.

— Что?

— Сигмово, — повторил он менее уверенно. — Я слышал это слово. В одном из в… то есть в одном видео. Это же что-то хорошее?

Стася засмеялась так, что сложилась пополам, прямо на ковре, среди распечаток, хохотала она до слез, до икоты, прижимая ладони к лицу. Артур смотрел со все нарастающей тревогой.

— Я имел в виду, — торопливо начал он, — что это выходило за пределы трех сигм. Событие с вероятностью ниже ноль целых трех десятых процента — почти невозможное. Я не хотел вас оскорбить, я…

Стася, было успокоившись, прыснула вновь.

— Вы… — выдавила она. — Только что… назвали наш поцелуй… статистической аномалией…

— Я назвал его невозможным. Это не одно и то же.

И тут она увидела, явно и четко. Прямо на его лице, которое у него обычно показывало только заставку. Как в глазах что-то сдвинулось и челюсть напряглась. Как он, еще секунду назад растерянный и живой, вспомнил. Помолвку, родителей, инвесторов, договоры. Она почти услышала, как у него в голове шевелятся мысли о Виктории, и от этого стало так холодно, что смех замерз у нее в горле.

Он отстранился, немного — на ширину ладони, но эта ладонь была шире ледника за окном.

— Простите, — пробормотала Стася, поднимаясь так быстро, что хрустнули коленки. — Это была ошибка.

— Стася…

Она уже выбежала. Термос остался на ковре.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, Стася не видела того, что было дальше, и не может рассказать, так что расскажу я. Артур долго сидел на полу. Потом поднял руку и тронул губы кончиками пальцев, как трогают свежий шов, проверяя, не разошелся ли. Посмотрел на дверь. На ковре стоял графитовый термос с веточкой малины. Он поднял его, открутил крышку. Внутри плескался уже не горячий шоколад. Артур Лазарев, который за всю жизнь не выпил ни одного сладкого напитка по собственной воле и считал сахар ядом для когнитивных функций, сделал глоток. Было сладко. Со вкусом ее губ. Он допил до дна и потом долго держал пустой термос в руках, как держат пробирку с единственным в мире образцом.]

На следующий день Лазарев стал невыносим.

В девять ноль-ноль он вошел в свою лабораторию, где Стася уже сидела над серией, и первым делом достал из кармана термометр. Не обычный, а титановый, тонкий.

— Двадцать одна целая восемь десятых, — сообщил он пространству. — Должно быть двадцать одна целая и пять.

И пошел перенастраивать климат-контроль.

Потом он потребовал, чтобы все утро было посвящено «AR15». Все утро. Не три часа, как в их расписании, а все. «Эпидерма» подождет, у нее нет сингапурского конкурента. Стася открыла рот, чтобы напомнить про уговор, и закрыла. Потому что он не смотрел на нее. Даже когда спрашивал про данные. Смотрел в монитор, в таблицу, в термометр, куда угодно.

А вскоре под потолком раздался хлопок крыльев. Лорд Генри, взъерошенный, как после драки в баре, влетел в приоткрытую дверь и забился на верхнюю полку стеллажа с реактивами.

— Что он здесь делает? — Артур поднял голову. — Это стерильная зона.

Ответ прибыл через три секунды на четырех лапах. Баунти влетел в лабораторию, как шоколадная торпеда, без поводка, без хозяйки и без каких-либо тормозов, проскользил по идеальному полу на поворотах, как хоккеист, и замер под стеллажом, глядя вверх взглядом, в котором читались вечность и голод.