— Для Лазарева теперь существует. — Кира положила нож. — Про акул и про патенты я тебе тоже уже говорила. Повторять не буду. Но скажу другое. Он не такой уж токсик, как другие золотые мальчики. Я их видела вагон. Этот хотя бы честно не понимает, что делает.

Внутри у Стаси по старой привычке мигнула сирена. «Зачем она это говорит? Что ей нужно?» Мигнула и погасла. Потому что Кира теперь была с Димой. Потому что Кира свистела в два пальца на весь зал, когда никто даже не смотрел в Стасину сторону. Потому что Кира ломала спагетти, и это было не преступление, а просто… Кира.

Стася расслабленно улыбнулась.

— Спасибо. Но за своими патентами я как-нибудь сама прослежу.

— Вот это правильно, — кивнула Кира. — А теперь самое интересное.

Она достала из кармана худи маленькую флешку.

— Помнишь, я говорила, что работаю над микрочипами? Для котов. Чтобы отслеживать их здоровье, пульс, температуру. Я встроила один в ошейник Баунти. С микрофоном. Для тестов. — Кира понизила голос, хотя на кухне никого не было. — И Баунти, как выяснилось, обожает под дверью кабинета Ланской. Там всегда тепло, пол с подогревом.

Стася перестала дышать.

— София спит с Марком, — сказала Кира.

— Ну, это я как-то и так…

— И шпионит для Виктории.

Вот это Стасю удивило.

— Для Виктории?

— Ага. Помнишь, Дима рассказывал, что Ланская подала заявку на пересмотр допуска Софии, а потом они встретились и заявка исчезла? Вот тогда и договорились. София носит Ланской все, что видит и слышит. И это именно она доложила, что Лазарев ходил к тебе в цоколь. В тот день, когда у тебя сломался радиатор.

— Откуда она…

— Похоже, что следит целенаправленно. Видела, как Лазарев шел по вашему коридору с книгой под мышкой. — Кира вытащила из кипящей воды одну ломаную макаронину, подула и попробовала. — Сварилось. Где у вас дыршлаг?

Стася даже не попыталась исправить, к тому же вариант Киры звучал более подходящим, она молча подала дуршлаг. Спагетти были ломаными, огурцы разнокалиберными, а в голове у нее гудело, как в ситуационном зале.

— Ешь, — сказала Кира и поставила перед ней тарелку. — И не делай такое лицо. Мы с Баунти за тобой присматриваем.

Они продолжали прятаться.

Не от центра, потому что от центра прятаться было невозможно: камеры, логи, пропуска и Дима, который видел все и теперь видел даже то, чего видеть не хотел. Они прятались от чужих взглядов, которые после праздника стали следовать за ними повсюду, как стрелки компаса за магнитом. Небожители шептались. Цоколь шептался громче. Виктория молчала, и это молчание было хуже всего, как затишье перед бураном.***

***[Прим.автора: Я почти уверена, дорогой друг, что у тебя возникли на этот счет вопросы. И думаю тут не помешает мое объяснение. Учитывая то, что Виктория пластиковая не только как человек (по мнению Артура), она еще и была бы пластиковая, как персонаж, если бы я попыталась ввести ее главу, я объясню ее мотивацию тут сама, кратко. Не смотря на то, что произошло две вопиющих выходящих из рамок допустимого ситуации: Артур назначил явно без обсуждения с отцом девушку с цоколя своим соавтором и объявил об этом при всех, а после заступился за нее, устроив скандал на фуршете, Виктория молчала. Ее логика проста — если она пойдет в открытый конфликт, то он может перейти черту, после которой их запланированная свадьба сорвется. А она этого вовсе не хотела, Викторию устраивала перспектива жизни с тем, кто не видит дальше своего носа и не будет мешать ей проводить время с другими мужчинами. К тому же, когда Игорь Лазарев узнает о ошибках (по мнению Виктории) сам, а не от нее, уровень его бешенства будет неминуемо высоким. И все решится само, без ее участия.]

Колонку-гриб Дима принес уже через пару дней. Она была красной, в белый горошек, как мухомор из детской книжки, и включалась, если нажать на шляпку. Стася поставила ее на стол в B-14, и включила так тихо, что музыку можно было скорее почувствовать, чем услышать.

Не «Билборды». Теперь помещение заполняла музыка о рождении чувств, а не о их смерти.

Она работала молча час. Он читал молча час. За окном лежала темнота.

В десять он встал.

Стася слышала, как он встал: скрип кресла, шаги. Не обернулась. Решила, что он пошел к холодильнику или к шкафу, вскоре послышался другой звук. Тихий, влажный, подозрительно аккуратный.

Она обернулась.

Артур стоял у стола с включенной лампой, а перед ним на стерильной чашке Петри лежал апельсин. Он держал в руке скальпель, и делал продольные надрезы по кожуре, от полюса до полюса, медленно, ровно, сосредоточенно.

Потом отложил кожуру и начал снимать альбедо. Белую пленку. Полоску за полоской, без разрывов, поддевая кончиком скальпеля и отделяя от мякоти педантично аккуратно. Каждую полоску он укладывал на соседнюю чашку Петри. Ровными рядами, как образцы.

Стася смотрела за этим не шевелясь. В грибе играла песня, а она не слышала ни слова.

Когда он закончил, на одной чашке лежал голый оранжевый шар, а на другой ровными рядами белели полоски. Стася потом пересчитала: двадцать три. Он отнес мякоть в пищевую корзину у холодильника, вернулся и поставил перед ней чашку.

— Вот, — буркнул он.

Она смотрела на чашку, потом на него и почувствовала, как дрожат губы.

Он побледнел. Она видела, как у него в глазах вспыхнула паника: сейчас она заплачет, а он очевидно не знает как себя в таких случаях вести, и форумы были бесполезны.

Но она засмеялась. Смеялась и плакала одновременно, вытирала глаза тыльной стороной ладони и брала белые полоски пальцами, одну за другой.

— Вы сняли альбедо скальпелем, — сказала она сквозь смех.

— Это самый точный инструмент в лаборатории.

— Вы уложили его в чашку Петри.

— Она стерильна.

— Лазарев… — Она взяла одну полоску. Горькая, чуть вяжущая. Самая вкусная в ее жизни. — Это самый странный и самый…

Он ждал окончания фразы. Она видела, что ждал, замерев у своего стола, как ждут результата анализа. Но она не закончила. Она ела горькие белые полоски, и слезы у нее высыхали, и песни в грибе сменялись одна другой, закрепляясь в ее памяти, как «музыка с того самого дня».

Он вернулся к своему столу, к учебнику по грибковым поражениям кожи. Открыл на той же странице. Снял очки, протер, надел обратно.

Отец Артура позвонил в четверг.

Не видеозвонком, а по голосовой связи, на планшет, который лежал на столе в его лаборатории. Артур включил громкую связь машинально. Видимо, не ожидал, что это будет отец, потому что отец, по словам Артура, не звонил ему напрямую последние два года. Стася сидела у мониторов, разбирала серию. И слышала все.

Голос у Игоря Лазарева был низкий, неторопливый, с легкой хрипотцой, как у человека, который много курит сигары и никогда не повышает голос, потому что незачем. На фоне звенел лед в бокале. Стася знала этот звук по редким рассказам Артура. Отец, который не показывается в кадре, но всегда слышен.

— Мне звонил Ланской. Говорит, у тебя на прошлой неделе был… эпизод. На приеме.

— У меня было заявление.

— У тебя было представление. — Лед звякнул. — Я не звоню ради этого. Меня интересует проект. Тот самый. Пятнадцать процентов. Хан опубликовал свой, и японцы уже спрашивают, не перейти ли к нему. Мне нужны данные, которые сейчас есть к Рождеству. Лично мне в руки, в поместье. И еще, как я понял у тебя задержалась какая-то лаборантка, смени, это опасно для такого рода проекта.

Артур замер. Посмотрел на Стасю. Она смотрела в монитор так пристально, будто там решалась судьба мира.

— Она соавтор, — сказал Артур.

— Что?

— Она соавтор проекта. Активный. Без нее я не работаю.

Пауза. Лед. Долгая, очень долгая пауза.

— Ты это серьезно.

— Абсолютно?

— Тогда привези на Рождественские каникулы этого своего соавтора, — сказал Игорь Лазарев голосом, от которого у Стаси по спине побежали мурашки. — Посмотрим. А свое мнение на этот счет я выскажу тебе лично.