Кира перевела взгляд с одного на другую, приподняла бровь и медленно, очень медленно растянула губы в улыбке.

— О, — сказала она. — Так вот оно что.

— Мы работали в кабинете, — быстро сказала Стася.

— Над схемой, — добавил Артур.

— Регенерации, — закончила Стася.

— Угу, — сказала Кира. — Над демографией.

Дима кашлянул в кулак.

— В любом случае, — сказал Артур ровно, но уши у него до сих пор горели, — это была не госпожа Миронова. Я это знал и до того, как увидел время.

Стася повернулась к нему. Он смотрел на экран, но она видела, как напряглись его скулы.

— Знали? — вздернула брови она.

— У вас есть доступ к любому из трех планшетов в любой момент. Зачем вам его красть еще и с вариантом пустышкой? Ночью? Во время отключения? — Он пожал плечами, коротко, экономно. — Это нелогично. А вы не бываете нелогичной там, где дело касается работы. Только там, где дело касается апельсинов.

Кира тихо присвистнула.

— Кто-то пытается ее подставить, — сказал Дима.

— И этот кто-то знал, что в ту ночь будет отключение, — добавил Артур. — Или сам его устроил.

Все переглянулись. Центрифуга. Искры. Щиток. Стася вспомнила, как запахло паленым пластиком, и ее передернуло.

Когда Кира с Димой собрались к выходу (Кира тянула его за руку, он плелся за ней, с таким лицом, словно его ведут на эшафот, но эшафот выглядит заманчиво), Стася поймала Диму у двери.

— Дим. Можно попросить?

— Опять?

— Мне нужно кое-что с воли. Через грузчиков. Устроишь?

И она продиктовала список. Сырные крекеры, три пачки, две пачки мармеладных червячков, горячий шоколад в пакетиках, двадцать штук. Гирлянду с маленькими лампочками-звездочками, еще одну, чтобы повесить в B-14. Две книги: «Ребекку» Дафны дю Морье и «Тайную историю» Донны Тартт. Беспроводную колонку, желательно в виде гриба.

— В виде гриба? — переспросил Дима.

— В виде гриба, — подтвердила Стася. — Мне нужно, чтобы было красиво и уютно даже в лаборатории. Это стимулирует работу.

Дима вздохнул, кивнул.

— Все будет.

Ночью Стася не могла уснуть.

Новый матрас, тот самый, который кто-то сверху лоббировал для всего цоколя был идеальным. Мягким там, где надо, упругим там, где надо, и совершенно бесполезным против мыслей, которые лезли в голову, как Баунти в лабораторию.

Она ворочалась. Перевернулась на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Одеяло сбилось, свалилось, было поднято и снова сбилось. Одеяло, которое появилось тут потому что он думал о ней.

Кедр. Вот о чем думала она. Древесный, теплый, с чем-то холодным внутри, как будто кто-то развел костер в снегу. Кедр и антисептик. Так пахло у него в лаборатории. Так пахло от его водолазок. Так пахло, когда он прижал ее к себе у центрифуги и выдохнул в затылок: «Вас нельзя».

Холодный белый свет, в котором его волосы казались темнее, а глаза серее. Очки. Проклятые очки, которые он поправлял средним пальцем. И которые она теперь отказывалась воспринимать на других людях. Губы, сухие и теплые, которые умели быть и жадными, и такими осторожными, словно она из стекла.

Она зажмурилась и сжала край одеяла. В голову лезли всякие мысли.

С Егором все было иначе. Она хотела довериться, точнее отдаться. Раствориться в нем, стать его, позволить ему решать, потому что он решал так уверенно, или потому что внушил что решать может только он. А потом оказалось, что «стать его» означает стать вещью. Которую держат за запястья, чтобы не ушла, и увидев на этом месте синяки говорят — «я боялся что ты уйдешь делать глупости». А она всего лишь хотела уйти туда, где безопасно.

Сейчас было иначе. Артур словно был для нее этим самым «безопасно». И еще — она не хотела принадлежать Артуру. Она хотела быть с ним, рядом, вместе, наравне. Как две половины их проектов, не чтобы он решал за нее, а чтобы они решали вместе. Слиться, а не раствориться.

Стася села в кровати и уставилась в темноту.

Он засел у нее в голове. Буквально, генетикой, почерком, этой чертовой палкой у «т». И не буквально тоже. Прочно, как гвоздь, как заноза, как та самая песня, которую слышишь утром случайно у проходящего мимо человека, а потом полдня не можешь выкинуть из головы.

Артур Лазарев. Доктор скукота. Человек, который не умел открывать банки, называл поцелуй статистической аномалией.

Она легла и сказала потолку:

— Приплыли.

Потолок молчал. Лягушка на постере — тоже. Но у лягушки, кажется, было понимающее выражение.

Ноги привычно загребли одеяло, в ее мыслях гвоздем засело то, что в этом самом одеяле и в матрасе существует неоспоримое присутствие, которое она практически ощущала. Его присутствие.

Кира пришла в цоколь вечером без Баунти, без Димы и без предупреждения. С пакетом продуктов, которые, как выяснилось, она сама выбирала на кухне верхнего яруса, пока шеф-повар из мишленовского ресторана смотрел на нее с ужасом.

— Хочу готовить, — объявила она с порога. — Спагетти и салат. Я умею. Видела в интернете.

— Это как со снегоходом? — уточнила Стася, которой подобревший Дима уже рассказал о ее «умею водить снегоход».

— Это лучше. Здесь хотя бы нет гусениц.

На кухне в этот час было пусто, только кто-то из программистов в углу доедал лапшу быстрого приготовления, читая что-то на телефоне. Увидев Киру в худи, джинсах и с розово-пепельным градиентом, небрежно собранным в пучок, он поперхнулся, быстро доел и сбежал. Кира этого, кажется, даже не заметила.

Она достала пачку спагетти (итальянских, из какой-то маленькой пасты-фабрики, где, как она сказала, «каждую макаронину сушат вручную на солнце Апулии») и, прежде чем Стася успела ее остановить, с хрустом переломила всю пачку пополам.

Стася застыла.

— Ты что сделала?

— Сломала. Чтобы в кастрюлю влезло.

— За это в Италии сажают, — прошептала Стася. — Пожизненно. Без права переписки.

— Мы не в Италии, — невозмутимо сказала Кира и высыпала обломки в холодную воду. — Мы на Аляске. Тут свои законы.

Стася вздохнула, вылила холодную воду, налила новую, поставила на огонь и выдала Кире нож и огурцы. Кира резала огурцы кругляшами разной толщины, как будто каждый кругляш был экспериментом с отдельной гипотезой или подростком, желающим проявлять свою индивидуальность во всем.

— Слушай, — сказала она, не отрываясь от огурцов. — Я тебе кое-что расскажу, только не ори.

— Почему все начинают разговор со мной с «только не ори»?

— Потому что ты орешь. — Кира смахнула огурцы в миску. — Помнишь зимний фуршет? Балкон?

— Помню. Я от вас сбежала.

— Ты сбежала, а он пришел. — Кира усмехнулась. — Ты бы его видела. Влетел на балкон, как будто за ним гнались, остановился в дверях и огляделся. А там я и Баунти. И больше никого. Знаешь, какое у него было лицо? Как будто ему вместо Нобелевки вручили грамоту за участие в школьном конкурсе «Казачок». Он постоял секунд пять, я его конечно поздравила с планами на весну, — Кира злорадно захихикала. — А потом развернулся и ушел искать тебя по всему ресторану. Мимо Ланской, мимо своей матери. Та его пытались ухватить за рукав, он даже не остановился.

Стася перестала мешать воду в кастрюле.

— А на празднике который устроили в честь начала наших с Димой отношений, — продолжила Кира, пробуя огурец, —пока ты таращилась в потолок, к нему подкатывала топ-модель. Амбассадор клиники в Токио. Ноги от ушей, скулы как у пантеры. Он на нее даже не моргнул. Отвечал односложно, смотрел поверх ее головы. А когда ты потянулась за эклером и у тебя бретелька съехала, он так сжался, что японский инвестор, который как раз пожимал ему руку, чуть не остался без пальцев. Я все видела.

— Он… — Стася сглотнула. — Он просто…

— Он смотрит на тебя, как на последний флакон инсулина на планете. Я тебе это уже говорила. Ничего не изменилось. Только флакон стал еще последнее.

— «Еще последнее» не существует.