— Говоришь, словно это легко, но для меня это чужой мир!

— Никому не легко. Я сбежала от идеи матери продать меня. На Аляску, с котом и месячным запасом энергетиков. Думаешь, не страшно? Ведь энергетики то кончатся. Но мы не должны показывать свой страх.

Дима, не отрываясь от котлеты, кивнул. Стася заметила, как Кира стащила у него огурец и почувствовала что-то похожее на умиление. Без прежнего укола, ну, почти без него.

Из холла донесся шум крыльев, затем кошачий вопль, и вся столовая, а точнее люди, находящиеся в ней (вне зависимости от социального положения) повернули головы в сторону арки.

Баунти сидел на бортике фонтана, рядом находился Лорд Генри — в опасной близости от шоколадной морды. Попугай распушил перья, и на секунду все, кажется, перестали жевать.

А затем Баунти резко повалился на спину, продемонстрировал попугаю мохнатое пузо и утробно заурчал.

— Сударь! — Лорд Генри взлетел на верхушку фонтана. — Вы позорите весь род кошачий! Где ваша ярость? Постыдитесь, вы же хищник!

Кира за спиной у Стаси прыснула в кулак.

— Я же говорила. Он просто хочет его одобрения.

А потом Лорд Генри увидел Стасю. Склонил голову набок. Прищурил глаз.

— Миледи!

Стася чуть выронила вилку.

Полгода. Полгода кешью, фисташек, миндаля и отборного корма для птиц, которого не постыдился бы и Дом Пьера Кардена, если бы тот кормил попугаев. И вот оно. «Миледи». Сердце подпрыгнуло к горлу от счастья.

— Миледи! — повторил попугай на весь холл, и эхо под арочным потолком радостно подхватило его голос, и загорланил дальше во все птичье горло. — Вы и доктор скукота там, где благородным особам быть не подобает! Среди перчаток и спирта! А доктор скукота спускался в подземелье! Какой позор!

Счастье упало обратно, прямо в желудок, и там свернулось в тугой ком. В этот момент даже гул вентиляции показался громче. Стася замерла, вилка висела в воздухе. Кира медленно положила палочки. Дима наконец поднял голову от тарелки. Стася медленно села обратно и уставилась в тарелку.

— Ну, — сказал Дима. Впервые за весь обед. — Хотя бы миледи а не низкое сословие, как он отзывается о некоторых.

Стася тут же покраснела. В столовой повисла тишина, а затем рассыпалась шепотками, кто-то хихикнул и шепот пошел волнами, как круги по воде от брошенного камня. Девушка мысленно помолилась, чтобы обитатели центра списали крики птицы на его бред.

Кира медленно повернулась к Стасе.

— Чтож. Теперь, наверное, центр будет думать, что ты едешь в поместье не ради науки.

Стася посмотрела на Лорда Генри. Тот важно чистил перья, будто и не устроил ей социальную смерть.

— Я тебя больше не буду кормить, — прошипела она.

— Притеснение интеллектуальной индивидуальности! — немедленно возмутился негодник.

Стася вскочила.

— Я… мне надо работать, — выдохнула она и почти выбежала из столовой.

За спиной она слышала голос подруги:

— Баунти, сюда. А ты, пернатый сплетник… если такое повторится — сдам тебя в зоопарк на корм к удавам.

Мурлыканье прервалось. А волна сплетен прерываться не собиралась. Стася чувствовала ее за спиной и радовалась лишь тому, что Артура на обеде в столовой не было.

Самолет у Лазаревых был не самолетом, а номером в дорогущем отеле, который зачем-то подняли в небо. Внутри стоял диван. Кожаный, цвета топленого молока. Еще были кресла, в которых можно было утонуть, как в болоте, стол из какого-то дерева с разводами и спальня. Артур сказал «это BBJ а точнее Boeing Business Jet», Стася кивнула с видом «а, ну да, конечно, BBJ, кто ж не знает», а сама мысленно окрестила его «Боинг Батя Жжет».

Виктория прибудет отдельно. Своим бортом, со своей стилисткой и, как выразилась Кира, «со своим эго, которому нужно отдельное кресло». Это было единственное, что хоть как-то утешало.

Мест в салоне было шесть, с километровыми расстояниями между каждой парой. Сели они рядом. Стася не помнила, как так вышло: она села у иллюминатора, а он вроде бы собирался сесть напротив, но в какой-то момент почему-то оказался рядом что-то спросить, словно его туда вынесло течением. Между их креслами был подлокотник. Широкий, каких в обычных самолетах не бывает, но казалось, что его нет.

Под крылом плыла белая бесконечность. Стюардесса в идеальной форме принесла ему черный кофе, а ей какао. Он заказал его заранее. Стася заметила это, но промолчала.

Они делали вид, что все нормально. Что они просто коллеги, летящие в рабочую поездку, и совсем не сидят так близко, и что она уж точно не чувствует тепло его плеча. Что он не смотрит на нее, когда думает, что она не видит. Что она не высматривает, точно ли он смотрит.

После второго поцелуя (да и самого факта, что их было два!), после аккуратных полосок альбедо, после «можно, просто раньше не пробовал» все стало очень странным. Они не говорили о произошедшем. Работали, спорили, он ворчал на ее термос, она на его очки. Но каждый раз, когда он поправлял их средним пальцем, в животе что-то падало. А каждый раз, когда она наклонялась к его монитору, он переставал дышать. Она это замечала, хоть и убеждала себя, что ей кажется.

В салоне стоял запах натуральной кожи, шоколада и свежих роз, Стася даже повертела головой, но цветов не увидела. Неужели настолько реалистичный ароматизатор? Сколько же он тогда должен стоить?

Артур явно думал о другом запахе.

— Ваш парфюм… я давно хотел спросить. Что это?

— Детские духи, — горло вдруг сдавило. — «Снупи» Малиновый щербет.

— Постмодерн, ирония? — он сдвинул брови, явно пытаясь уложить это в понятную картину мира. — Протестуете против современной парфюмерной индустрии?

— Нет. — Она перевела взгляд. Облака за бортом лежали, как вата в коробке с елочными игрушками, как в коробке из ее детства. — Мне их брат подарил.

Он больше не спрашивал, явно почувствовав границу. Лишь протянул руку к столику, где стояла бутылка воды, и подвинул ее ближе к ней, чтобы она могла дотянуться. Стася это заметила и от этого маленького поступка стало еще сложнее дышать. Как же нечестно в их ситуации ему быть таким хорошим.

Стася видела в отражении стекла, как он смотрит на нее. Они так и просидели молча и рядом до самой точки назначения, плечом к плечу, делая вид, что между ними ничего не происходит, и каждый сантиметр воздуха не был заряжен напряжением, а в салоне не было миллиона сантиметров, которые они могли занять не теснясь.

Поместье было огромным, холодным и безупречным. Как сам Артур до недавнего времени.

Дорога от ворот к дому шла через парк, где старые ели стояли в снегу ровными рядами, словно их высадили по линейке, и, скорее всего, так оно и было. Дом вырастал из-за деревьев постепенно: сначала крыша с башенками, потом колонны, потом окна, в каждом из которых горел свет. Желтый, теплый, и все равно почему-то холодный. Как свет в витрине ювелирного, куда тебе заходить не положено.

Стася вылезла из машины (длинной, черной, с водителем в перчатках) в своих дутых неоновых ботинках на тракторной подошве, пуховике, который пережил четыре зимы и одно падение в лужу, и шапке с помпоном. Помпон был розовый. Она подумала об этом только сейчас. Перед главным входом стояли две машины: черный Rolls-Royce и старый винтажный Mercedes цвета темного вина, не нужно было уметь разбираться в машинах, чтобы знать, что эти стоят несметное количество деньжищ.

Холл встретил их мраморным полом, в котором отражалась люстра размером с машину, запахом воска, хвои и чего-то еще. Старой бумаги или денег, которые лежат в семье так давно, что успели запылиться. По стенам висели картины. Одну Стася узнала, она была известной: море, волна, корабль — Айвазовский. Настоящий, висит вот просто на стене. Рядом стоял человек в ливрее и не моргал. Стася тоже забыла моргнуть, когда наткнулась на явный подлинник Кандинского — единственного художника, которого она уверенно знала и на выставки работ которого ходила при любой возможности.