Навстречу вышла Валерия Лазарева.

В шелковом кимоно, с идеальной укладкой, и с фарфоровым лицом, безупречно гладким для ее возраста.

— Артур, дорогой. — Валерия поцеловала воздух рядом с щекой сына. Потом ее взгляд упал на Стасю и, как ожидалось, наполнился пренебрежением.

Осмотр длился три секунды. Стасе показалось, что ее просветили рентгеном и выставили ценник: «Уценка. Сорок девять рублей. Возврату не подлежит».

— А это… ваш новый клининг-менеджер из крио-отсека? — Валерия мягко улыбнулась. — Почему она в обуви для сноуборда на паркете из карельской березы?

— Это Анастасия Витальевна Миронова, — сказал Артур раньше, чем Стася успела провалиться сквозь карельскую березу. — Мой ключевой научный соавтор. Без нее финальная фаза исследования невозможна.

В лице Валерии что-то резко изменилось.

Стася даже не поняла, что именно. Женщина не пошевелилась, не изменилась в лице. Но улыбка вдруг застыла, как воск, когда задуешь свечу. А за ее спиной в арке, ведущей в гостиную, стоял высокий мужчина с волосами, слегка припорошенными на висках благородной сединой и с бокалом, в котором ровно до этой секунды вальяжно звенел лед. Звенел, да перестал, а его рука с тяжелым перстнем дернулась — а лед неловко звякнул. Игорь Лазарев замер, не скрывая цепкого изучающего взгляда.

Секунда. Две. Три.

Но вдруг скандала не случилось. Игорь отпил из бокала. Лед звякнул снова.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низким, неторопливым, с хрипотцой. — Сара покажет вам комнату.

И ушел.

Стася стояла в холле в розовой шапке с помпоном и чувствовала себя так, будто только что прошла мимо собаки, которая почему-то не укусила. Хотя должна была. Хотя все в ее позе говорило, что точно укусит.

Но вскоре, когда Стася узнала, что Виктории не будет ближайшие три дня, вплоть до вечера Рождества, ее перестало пугать и расстраивать абсолютно все. Девушку наполнила отчаянная радость от того, что ближайшие дни будут практически спокойными.

Ее поселили в смежную комнату с его апартаментами. «Для удобства работы», обозначил Артур так ровно. Между ними была дверь. С замком. С ее стороны.

Ванная оказалась размером с ее комнату в цоколе. Мрамор с фиолетовыми прожилками, как будто кто-то пролил на белый камень черничный сок. Ванна на львиных лапах. И краны. Золотые. Настоящие, наверное, золотые краны.

— Это лютый кринж, — пробормотала Стася, глядя на свое отражение в кране.

— Это мрамор Калакатта Виола, — раздалось за спиной, и она подпрыгнула. Артур стоял в дверях ванной с охапкой полотенец. Белых, пушистых, с вышитой монограммой «Л». — Почти у всех горничных выходной перед праздниками. Я подумал, вам понадобятся.

Наследник фармацевтической империи. С полотенцами. Лично.

— Спасибо, — сказала Стася и почему-то не смогла посмотреть ему в глаза.

Он положил полотенца на мраморную полку, выровнял стопку по краю, помедлил.

— Не бойтесь, Стася. Здесь вы будете в безопасности, — сказал он. — Я… прослежу.

И ушел, закрыв за собой дверь. Замок она не заперла.

Потом она узнала, что бассейн в подвале наполнен водой, которую привезли с Фиджи. Спросила: «Танкером?» Артур сказал: «Не спрашивайте». Узнала, что в домашнем кинотеатре кресла обтянуты кожей аллигатора, а система «умный дом» регулирует температуру в каждой комнате с точностью до десятой доли градуса. Узнала, что на втором этаже висят Бэкон и Рихтер. Кто это, она не знала. Но если они висели рядом с Айвазовским, наверное, тоже не из «Фикс Прайса».

А еще она узнала, что в этом доме нет ни одной гирлянды. Ни одной. Стояла елка, огромная, до потолка, украшенная стеклянными шарами одного цвета, серебряного. Ровно, по линейке, как ели в парке. Без мишуры, без огоньков, без старых игрушек с облупившейся краской.

Это была не елка. Это была инсталляция «Рождество» в музее.

В первый же вечер Стася нашла в своей комнате огромный телевизор и разместила в комнате одну из своих гирлянд, которую (ох, как она была рада своему решению) закинула в чемодан «на всякий случай».

— Так, — сказала она, когда Артур постучал в смежную дверь, чтобы обсудить завтрашний план работы. — Сегодня программа обязательная. Садитесь.

Она была в пижаме со Снупи. Он посмотрел на Снупи. Уголок его губ дрогнул, и Стася готова была поклясться, что он чуть не улыбнулся. Артур перевел взгляд на экран.

— Я не смотрю… это.

— Что «это»?

— Рождественские фильмы. Сентиментальную чепуху для людей, которым нечем заполнить пустоту. У нас много работы.

Стася посмотрела на него долгим взглядом.

— Лазарев. Вы прячетесь на Аляске под тремя метрами снега, чтобы не видеть людей. Не вам говорить про пустоту.

Он сел. Из вредности. На край кровати, прямой, как будто на деловой встрече, в идеально отутюженных брюках.

— На пол, — скомандовала Стася. Ее вдруг посетила ясная уверенность, что командовать она может.

— Что?

— На пол. Рождественские фильмы смотрят на полу. С пледом. С какао. Это закон.

— Какой закон?

— Физики. Рождественской физики.

Он с подозрением посмотрел на пол. Пол был паркетный, дубовый, с подогревом. Недовольно поворчал, но все-же сел. Она дала ему плед, кружку с какао и зефирками (которые привезла в чемодане, между платьями Киры) и включила «Один дома».

— Жидкий диабет, — сказал он, глядя в кружку, закатывая глаза и явно делая вид, что еще не пристрастился к этому напитку.

— Пейте.

Первые двадцать минут он возмущенно комментировал.

— Это иррационально, — сообщил он, когда Кевин остался один. — Родители должны были позвонить в полицию сразу после посадки. Это халатность. Уголовно наказуемая.

— Тссс.

— И почему соседи не…

— Лазарев. Тсс.

Молчать он смогу не долго, когда начались ловушки, он вновь оживился.

— Удар тяжелым лакокрасочным изделием на такой скорости неминуемо вызвал бы перелом основания черепа. Этот грабитель физически не мог встать. А ожог от раскаленной ручки такой площади — это минимум вторая степень, с отслойкой эпидермиса и…

Она закрыла ему рот ладонью.

Он замолчал. Его губы были теплыми под ее пальцами, и она вдруг очень ясно это почувствовала. Он замер. Она замерла. На экране Гарри кричал, схватившись за голову, а они сидели на полу и не шевелились.

— Это магия, — она спешно убрала руку. — Или отчаянное веселье. Вы когда-нибудь веселились так, чтобы было больно?

В его глазах отражался экран, огоньки, и она сама.

— Сейчас. Мне больно от того, как сильно я хочу, чтобы это не кончалось. Это и есть отчаянное веселье?

У Стаси сбилось дыхание.

— Да, оно.

Потом Стася достала мандарин, почистила, сняла кожуру и принялась стягивать белые горькие полоски. Он не выдержал.

— Это… странно.

— Я люблю горькое. Ну, если оно в цитрусах, а в кофе нет.

— Это нелогично.

— Это вкусно, ну… для меня. Вкус не обязан быть логичным.

Он помолчал и вдруг протянул руку. Взял одну белую полоску с ее ладони, положил в рот, поморщился так, будто съел лимон.

— Ужасно.

— Я знаю, что не всем это понятно, — пожала плечами Стася. — Но это мое.

Когда старик сосед обнимал внучку в церкви, Артур перестал комментировать. А Стася шмыгала носом, натянув плед повыше, потому что всегда плакала на этом месте.

Уснула она где-то на середине второго фильма. Выбор пал на’Гринча', для контраста, а потом голова стала тяжелой, и мир поплыл, и последнее, что она помнила — запах кедра и твердое плечо под щекой.*

*[Прим.автора: Кое-чего, дорогой мой друг, Стася узнать не могла — потому-что уснула, так что расскажу я. Артур сидел неподвижно до самого конца фильма. Потом еще час, пока не убедился, что она спит глубоко. Он, человек, который вставал из-за стола ровно в назначенное время с пяти лет, сидел на полу с затекшей ногой и не двигался, потому что боялся ее разбудить. Потом осторожно провел пальцами по ее волосам. И вдохнул — пахло малиной. Он знал этот запах, был уверен, что знал его задолго до Аляски. Где? Этого его идеальная память, которая помнила год выхода каждой статьи в «Nature», вспомнить не могла. И это его беспокоило больше, чем он готов был признать.]