Артур сидел с непроницаемым лицом и смотрел в окно.
Ужин состоял из двенадцати блюд. Шеф-повар, по словам Валерии, раньше работал су-шефом в Noma. Стася не знала, что такое Noma, но кивнула с видом знатока, как учила Кира. Подали «деконструированного оленя». На тарелке лежали какие-то точки соуса, три кусочка мяса, пена и веточка, похожая на мох. Стася не удержалась и достала телефон, свой новенький незасвеченный айфон двенадцатой модели, который ей передали через Диму перед вылетом. Сфоткать для Киры. Хотя зачем? Кира наверняка едала и не такое.
Виктория посмотрела на ее телефон так, будто Стася достала из сумочки дохлую мышь. Потом неторопливо положила рядом со своей тарелкой свой. Последней модели, с золотой отделкой.
— У вас такой… винтажный телефон, — сказала она. — Это сейчас модно? Ретро?
— Как интересно, — невпопад протянула Стася и отпила. Кира гордилась бы.
Под столом ее колено касалось колена Артура. Она не знала, как так вышло. Стулья стояли близко, стол был старинный, ножки у него были резные, и места под ним было мало. Или много? Если быть честной, то да, много. Она могла бы отодвинуться, и он мог. Никто не отодвигался и тепло его ноги было единственным, что удерживало ее психику в нормальном состоянии в этой комнате.
— … и тогда куратор биеннале сказал, — щебетала Виктория, обращаясь к Валерии, — что эта инсталляция отражает экзистенциальное настроение потерянного поколения. Такая глубина и понимание…
Артур повертел в руках бокал. Стася знала, что содержимое называлось «Шато Марго» девяносто шестого года, потому что дворецкий произнес это вслух с таким благоговением, будто объявлял прибытие королевы.
— Согласен, — ответил Лазарев младший, отставив бокал. — Он конечно выдал базу, но его инсталляция — лютый оверпрайс. Я бы не стал чиллить в таком месте.
Вдруг стало слышно, как тикают часы в соседней комнате.
Дворецкий застыл с соусницей в руках, секретарь прекратил терзать мясо, Игорь Лазарев уронил вилку и костяной фарфор жалобно звякнул.
Виктория же взмахнула почти натуральными ресницами.
— Дорогой… что ты сказал?
Стася стискивала зубы и держалась изо всех сил. Чтобы не заржать как самый настоящий конь на весь этот расписанный пафосом зал.
Артур, похоже, понял, что облажался, пока пытался звучать молодежно. Но лицо осталось каменным, словно все так, как он и задумывал.
— Я использовал современную семантическую выжимку, — объявил он ровно. — Если ваш вокабуляр ограничен словарем Даля, то соболезную. Передайте спаржу.
Дворецкий передал спаржу.
Стася кашлянула в салфетку. Колено Артура под столом едва заметно дрогнуло.
Валерия отложила приборы и повернулась к Стасе с улыбкой. С той самой улыбкой, про которую Кира сказала: если хозяйка дома очаровательно улыбается, значит готовься к удару.
— Скажите, Стася, — она произнесла имя, как название дешевого вина, — а кем работают ваши родители? В нашей семье принято знать, из какого дома человек. Это многое говорит о… воспитании.**
**[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне забежать немного вперед и объявить, что Валерия прекрасно знала о том, кто родители Стаси, от того ее вопрос выглядит еще более подло, ну… на мой взгляд.]
Вот тут Стася растерялась. Потому что вопрос был простым, а ответить было почему-то сложно. Мама работала в районной поликлинике. Папы не было. Как сказать это за столом, морщат нос от того, что ты прожевал пищу недостаточное количество раз?
— Мама — врач, — пробормотала девушка. — Дерматолог.
— Районный, я полагаю, — растянула губы в фарфоровой улыбке Валерия. — А отец?
— Отец погиб.
— Ах, какая жалость, — сказала Валерия, а в голосе у нее не было ни капли жалости. — Что ж, это многое объясняет. Трудно привить манеры, когда растешь без…
— Мама. — Артур положил приборы. Тихо, но все вздрогнули. — Стася Миронова — автор проекта, который стоит первым в списке перспективных исследований центра на следующий квартал. Первым. Выше Коваля. Выше личного проекта от… Ланских. — Он не посмотрел на Викторию, но Виктория побледнела. — Она придумала операцию, которая спасла центр от рассекречивания. Без ее идей моя формула до сих пор стояла бы на месте. Я думаю, это многое говорит о воспитании. Больше, чем умение держать вилку тремя пальцами.
И взял Стасю за руку. Правда лишь столом.
Стася не смогла пошевелиться. Смотрела вниз, на их сцепленные пальцы и чувствовала, как горят щеки.
В этом огромном, холодном, безупречном доме, где на елке висят только серебряные шары, у нее есть кто-то, кто за нее. Не барин. Не наследник. Защитник.
Только вот не ее. Мысль о предстоящей помолвке, которую девушка гнала из своей головы всеми силами вдруг вернулась без приглашения. Стася сама не заметила, как выдернула руку из его руки, и на всякий случай, чтобы он не повторил действие, обе положила на стол.
После ужина они работали, да, после праздничного рождественского ужина. Стасю эта «традиция» поражала, но все лучше, чем находиться рядом с его родителями и невестой. К тому-же, когда Виктории не было рядом, Стасе довольно легко удавалось расслабляться и забывать о ее существовании.
Работали до трех ночи. Лаборатория гудела тихо и ровно, за окном падал снег, крупный и медленный, невероятно красивый, и будто бы более теплый, чем на Аляске. Схема обрастала подробностями. В какой-то момент Стася поймала себя на том, что смотрит не на монитор, а на то, как он хмурится поверх очков. А он очевидно смотрит не в протокол, а на ее губы.
Это было совершенно неправильным. Но ведь… она Виктория не настоящая еще не невеста? В таком случае то, что крутится в ее голове снижается на пару уровней по шкале подлой греховности?
Стася вздохнула. Ничего не снижается. И вдруг в ее голове пронесся голос Виктории, одно слово «поломойка».
Поломойка, значит. Чтож, Виктории можно лишь посочувствовать, если Артур даже на поломойку смотрит с большим восторгом, чем на нее саму. И вдруг Стасе стало окончательно плевать на женскую солидарность, если не наоборот. Потому что слово «солидарность» наверняка Виктории вообще не было знакомо.
Она не помнила, кто встал первым. Не помнила, как они оказались в коридоре, потом у ее двери, потом за ней. Помнила только, что он спросил. Остановился на пороге, держа ее лицо в ладонях, и спросил почти беззвучно:
— Вы уверены?
А она сказала «да». Не потому, что боялась отказать. Не потому, что так было надо. Потому что хотела. Много бесконечных ночей на матрасе и под одеялом, которые буквально отражали его присутствие в ее постели, но не были им.
Это было совсем не похоже на то, что она испытывала раньше. Одежда слетала с них и аккуратно между делом отправлялась на положенное место. Он был неловким и внимательным, осторожным и жадным одновременно, словно читал об этом в книгах, но впервые узнал, что книги врут. Артур все время смотрел ей в лицо, будто боялся пропустить хоть одну реакцию. А она запомнила, вид его очков на тумбочке, как горячо было его дыхание у виска и как он шептал ее имя, словно оно было единственным известным ему словом.
После они лежали в темноте и тишине. А снег за окном тихо ложился на земли Лазаревых. А его рука лежала на ее талии, и было слышно, как его сердце замедляется под ее щекой. Она не знала, о чем думал Артур, но она, к своему величайшему ужасу думала о том, что теперь совсем не хочет уступать его Виктории. И о том, что она, Стася, ничего не стоит против состояния Ланских — а значит изначально в проигрышном положении.
Проснулась девушка уже одна.
Он ушел через смежную дверь, а на подушке остался запах кедра. На тумбочке лежала книга, завернутая в плотную серую бумагу, перевязанная белой лентой.
Стася развернула. «Куджо». Не ее, в мягкой обложке от «Эксклюзивной классики». А другое, совсем совсем другое издание, на языке оригинала. Твердая обложка, старая, чуть выцветшая. Она открыла, и на титульном листе увидела размашистую подпись синими чернилами.
