В трубке повисла пауза, долгая и тяжелая. Артур слышал, как отец дышит, и мог поклясться, что тот хмурится.
— Что ж, — наконец произнес Игорь уже тише, с той расчетливой интонацией, которую Артур знал с детства. — Такой брак нам действительно не нужен. Если у нее не хватило ума грамотно все скрыть, она не будет достойным членом семьи Лазаревых. У нас с матерью есть еще пара вариантов. Кстати, ты уже познакомился с Кирой Бельской?
Артур на секунду перестал дышать.
— Отец, вы там с ума сошли? У Киры отношения. По любви. И…
— Эту проблему с отношениями решит ее мать. Она весьма практичная женщина.
— Нет. — Слово вырвалось само, твердо и громко, отскочив от бронестекла. — Я не буду вступать в брак с тем, кого вы мне пропишете. Я выберу себе невесту сам. По любви.
— Сын! — Голос отца тоже сорвался. — Для нас это невозможно! С большими деньгами приходит большая ответственность. Никому из нас не выпадало такой роскоши…
— Правда? — Артур вспомнил фотографию из коробки, четверых молодых людей в белых халатах, женщину с живым смешливым лицом и высокого черноволосого мужчину, который обнимал ее за талию. — А я видел, как вы с мамой обнимались на том фото, еще в «Генезис Фарм». И смеялись. И что-то подсказывает мне, что вы тогда были влюблены.
Пауза.
— Это… Нам просто повезло. Неважно. В любом случае мы не шли против родителей.
— А я пойду.
— Тогда ты будешь лишен всего! Финансирования, наследства, холдинга…
— Лишайте, — рявкнул Артур так, что по ту сторону бронестекла Стася вздрогнула всем телом, и по тому, как она выпрямилась и застыла, он понял, что она услышала. Не слова, а тон. — Я ваш единственный актив для будущего. Других наследников у вас нет. И уж тем более нет других гениев родственников. Хотите исчезнуть из моей жизни, пожалуйста. Только не удивляйтесь, если, получая Нобелевскую премию, я не скажу ни слова о вашем участии в пути к ней.
— Ты кое-что забыл, — зашипел отец, и в этом шипении было что-то змеиное, чего Артур раньше в его голосе не слышал. — Я один из главных акционеров центра. Я вложил в тебя, в твое обучение и в твою работу миллионы!
— А заодно лишил меня детства и нормального эмоционального развития, — отбил Артур и отключил звонок.
Он стоял в коридоре с телефоном в руке и смотрел на свое отражение в бронестекле, поверх которого проступал силуэт Стаси у микроскопа. И вдруг, на слове «главных», которое все еще звенело у него в ушах, в голове щелкнуло.
Один из главных, но не главный.
Отец никогда не был мажоритарием. Контрольный пакет голосующих акций «Генезис Фарм» принадлежал другому человеку, и именно поэтому совет директоров, скрипя зубами, терпел все его нововведения, одно абсурднее другого: попугая с правом свободного перемещения и соглашением о неразглашении, подписанным лапой, совместные обеды двух ярусов, праздник спасенной конспирации вне четырех фуршетов, кота размером с тумбочку. Совет терпел, потому что не мог иначе.
Артур открыл дверь лаборатории.
— Стася, пойдемте.
Она подняла голову. Глаза у нее были встревоженные, она видела его лицо за стеклом.
— Куда?
— К Корнилову. Срочно.
Она не задала больше ни одного вопроса. Сняла перчатки, повесила халат на крючок у двери и пошла за ним. Он взял ее за руку еще на пороге и не отпускал ни в коридоре, ни на лестнице, ни в лифте. Он не обращал внимания на тех, кто им попадался по пути, будто их не существовало вовсе. Существовала только ее ладонь в его ладони, чуть влажная от волнения и теплая. Мысль о том, что ее можно отпустить хотя бы на минуту, казалась ему теперь такой же абсурдной, как сухой лед в микроволновке.
Кабинет директора располагался на самом верху, под рестораном с прозрачной крышей. Артур был здесь всего дважды за три года, оба раза по поводу подтверждения финансирования, которое и без того уже согласовано отцом, оба раза недолго. Он помнил его смутно и поэтому оказался совершенно не готов к тому, что увидел теперь, когда впервые пришел сюда не за деньгами.
Кабинет человека, контролирующего один из самых засекреченных научных центров мира, был похож на гостиную очень старого профессора, который давно перестал заботиться о впечатлении. Здесь не было ни мрамора, ни итальянских кресел, ни картин, чья стоимость могла бы покрыть бюджет небольшой страны. Вдоль стен стояли книжные шкафы из темного дерева, забитые до отказа, книги лежали и поверх рядов, и стопками на полу. У окна стояло потертое кожаное кресло с пледом в шотландскую клетку, на журнальном столике лежала недоразгаданная газета с кроссвордом и огрызок карандаша. В углу возвышалась позолоченная жердь с маленькой табличкой: «Место его светлости». Сейчас она пустовала, потому что его светлость наверняка спал в клетке с котом. Рядом на полке стояла стеклянная банка с кешью и выцветшая фотография пожилой дамы в широкополой шляпе с серым попугаем на плече.
Олег Викторович Корнилов сидел за письменным столом, заваленным бумагами, в вязаном свитере с оленями, в очках, сдвинутых на лоб, и ел мандарин. При виде их он не встал, но улыбнулся так тепло, будто к нему пришли любимые внуки, которые давно обещали и все никак не приезжали.
— Олег Викторович. — Артур шагнул вперед, не выпуская руки Стаси. — Если вы хотите, чтобы при вас произошло великое открытие, мне нужна ваша помощь.
— Ох, сколько раз я слышал эти слова, не счесть, — улыбнулся директор, положил мандариновую дольку в рот и кивнул на два стула перед столом. — Присаживайтесь. Я так полагаю, вы пришли по поводу той темы, на которую мне сегодня звонил ваш отец?
Артур медленно сел. Стася села рядом, их руки так и остались сцепленными между стульями.
— Смотря о чем он говорил.
— Требовал аннулировать соавторство госпожи Мироновой и включить в работу над «AR15» лично его. А еще переименовать формулу в «Лазарь-15», потому что вы, по его словам, эгоистично указали в названии только первые буквы своего имени и не оставили пространства для фамилии. — Корнилов посмотрел на Артура с живым любопытством. — Любопытно. Это правда? Вы так хотели отделить свою работу от вашего батюшки?
Артур кивнул. Корнилов усмехнулся, и у глаз его собрались мелкие морщинки.
— Он был очень зол. Я не помню Игоря Лазарева в таком состоянии со времен его конфликта с… — директор сделал паузу, посмотрел на Стасю, — с предыдущими Мироновыми.
Стася застыла. Ее пальцы в руке Артура сжались так, что стало больно.
— Так вы… вы знали, кто я, — прошептала она.
— Конечно, знал, — махнул рукой Корнилов, будто она спросила, знает ли он, какой сегодня день недели. — Это засекреченный центр, госпожа Миронова. Я не мог позволить попасть сюда ученому со скандальной фамилией, не выяснив о нем все.
— Но все же позволили, — сказала Стася и как-то странно, почти церемонно, наклонила голову. Артур не сразу понял, что это был поклон. — Спасибо.
— Позволил, потому что Артур Игоревич очень талантлив, — ответил Корнилов и подмигнул ей.
Секунду Стася смотрела на него непонимающе, а потом вдруг прыснула в кулак, сообразив, чью именно фамилию директор считает скандальной. Артур тоже понял и почувствовал, как краснеют уши. Вероятно он впервые почувствовал противоположность гордости от того, что является носителем фамилии «Лазарев».
— Игорь сказал, что у него много ваших наработок, сохраненных в поместье, — продолжил Корнилов уже серьезнее, откладывая мандариновую кожуру. — И напомнил, что формула частично принадлежит центру. С этим я вынужден согласиться. Итак, что вы собираетесь делать?
Артур и Стася переглянулись. В этом взгляде было все: страх, сомнение и решимость, которая медленно, как кристалл в пересыщенном растворе, росла у них обоих. Стася едва заметно кивнула. Артур глубоко вдохнул и начал рассказывать.
Про ночь, когда отдел магнитных разработок за стеной пустил тестовую волну, и они оба потеряли сознание. Про то, как поняли, что их профессиональные знания поменялись. Про месяцы, в течение которых они скрывали это, учили друг друга своим же профессиям, как двоечники перед сессией. Про то, что знания прежние возвращались и синхронизировались лишь тогда, когда они находились рядом. Про ночь в лаборатории поместья, когда две формулы вдруг потянулись друг к другу, и они поняли, что обе вели к одному механизму воспаления и регенерации во всех тканях, а не к коже и не к старению по отдельности. И про то, что отцу доступны только старые, неверные варианты проекта и разрозненные наброски, миллионная доля того, что они держат теперь в головах и на единственном листе бумаги. Стася добавляла подробности там, где он сбивался, и их голоса переплетались, как когда-то почерки на том самом листе.
