Когда она немного успокоилась, то заговорила снова. Про духи «Маленькая принцесса», которые она выпросила у мамы в три года, просто схватив в магазине яркую баночку и не выпуская ее из рук до самой кассы. С тех пор эта малиновая водичка была у нее всегда. Годы спустя ее сняли с производства, и она плакала так, будто потеряла друга. А Миша в девятом классе скопил карманные деньги и подарил ей на день рождения флакон «Snoopy» малиновый щербет, самый похожий запах, какой смог найти.

— Я только недавно поняла, почему так полюбила этот запах, — сказала она, и он почувствовал, как она улыбнулась ему в грудь. — Когда мне было года три, сын друзей моих родителей постоянно нюхал мою макушку и говорил, что я пахну ягодками. Серьезный такой мальчик, любил составлять спиральки из кубиков. Мне это так понравилось, что я потом годами поливалась этой водичкой.

Артур закрыл глаза. Где-то очень глубоко в памяти, так глубоко, что туда не дотягивались даже статьи из «Nature» с годами выхода, шевельнулась картинка: снег, лопатка в руке, светловолосая девочка в комбинезоне, которая смеялась, когда он утыкался носом ей в шапку.

— Это был я, — вдруг осознал он.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Теперь знаю.

А потом рассказала, что ее новые духи сняли с производства а она покупала остатки «Snoopy» пока у нее был доступ, за деньги, которые ей было стыдно называть даже самой себе. Что последний флакон стоит сейчас на ее полке в цоколе, наполовину пустой. Что больше найти их нигде не может.

Потом она рассказала про Диму. Про то, что он был лучшим другом Миши с первого класса, а после похорон они держались друг за друга, как за обломки после кораблекрушения. Что Дима словно перешел к ней по наследству, а сам унаследовал долг приглядывать за ней, как брат.

— Он мне сказал, — отозвался Артур. — Что это его долг. Тогда, в его комнате, после вентиляции.

Стася подняла голову и прищурилась.

— Какой такой вентиляции?

— Я вам потом расскажу. Когда-нибудь. Если вы пообещаете не смеяться.

— Не обещаю, — сказала она, уже улыбаясь, и снова положила голову ему на грудь, прямо на ту точку, куда когда-то ткнула пальцем.

Последнее, что он услышал, засыпая, было ее тихое признание про конверт на подушке и слово «Нашел» на обороте фотографии. И собственный голос, пообещавший ей, что больше никто и никогда не войдет в ее комнату без стука.

Внутренние часы разбудили его в семь. Первые несколько секунд он лежал неподвижно и смотрел на нее. Стася спала, свернувшись калачиком, подложив ладони под щеку, и светлые волосы разметались по подушке с эффектом памяти, которая, наверное, впервые запоминала чужую голову. Потом она открыла глаза, моргнула, обвела взглядом гранитные стены, потолок с приглушенной подсветкой, панорамное окно, за которым бледнело утреннее небо, и замерла.

— Я на верхнем ярусе, — сказала она хрипло, с таким изумлением, будто проснулась на Луне.

— Вы на верхнем ярусе.

— Подземельщица в покоях небожителя. — Она зарылась лицом в подушку и засмеялась. — Если Лорд Генри узнает, он объявит это государственной изменой.

Лорд Генри, как выяснилось позже, узнал. Но пока об этом не знал никто, кроме них.

Они не договаривались, куда пойдут работать, просто оделись и пошли в B-14, в ее лабораторию с настоящим окном и фальшивым подоконником из двух тумбочек, с совой на холодильнике, приклеенной на двусторонний скотч, и плакатом «Куджо» на стене. К середине утра, склонившись вместе над микроскопом так, что их головы почти соприкасались, они одновременно поняли, что больше не хотят возвращаться в его стерильную лабораторию с холодильником «FoodH2O». Решили перенести сюда образцы, все до последней пробирки, и работать здесь.

Артур поймал себя на том, что следит за ней каждую секунду. Когда она пошла к холодильнику, он проводил ее взглядом. Когда вышла в коридор к кофемашине, отложил планшет и прислушивался к шагам, пока она не вернулась. Когда она сказала, что ей нужно на две минуты в уборную, он встал и пошел следом до самой двери. Стася остановилась, посмотрела на него с веселым изумлением и уперла руки в бока.

— Лазарев. Я на две минуты.

— Сто двадцать секунд, — сказал он серьезно. — Это много.

Она закатила глаза, но он видел, как дрогнули уголки ее губ, и видел, что ей это не неприятно. Он отошел на три шага и ждал у стены, считая, и досчитал до ста сорока семи, прежде чем дверь открылась.

Около одиннадцати в лабораторию ввалились Дима и Кира. Дима держал планшет так, словно нес горячую свежую пиццу, а Кира шла следом, хихикала и радостно кивала на каждое его слово, как болельщица на трибуне.

— Вы понимаете, что творится? — Дима плюхнулся на табуретку у окна-из-тумбочек и развернул к ним экран. — Все чаты центра со вчерашнего вечера гудят без остановки. Верхний ярус, цоколь, даже кухня, у них там своя группа, называется «Пойду на корм попугаю», представляете. Главная тема: Лазарев променял саму Викторию Ланскую на девушку из цоколя. В чате верхнего яруса кто-то запустил голосование. Варианты: «это любовь», «это помешательство» и «это новый эксперимент, и мы все в контрольной группе».

— Лидирует третий, — сообщила Кира, заглянув ему через плечо. — Но второй быстро догоняет.

Стася повернулась к Артуру с таким выражением лица, что он приготовился к удару.

— Вот видите! — Она ткнула его пальцем в плечо, не в грудь, но он все равно почувствовал это место. — Вы меня вчера подставили. Перед всеми. Перед Викторией. Теперь она меня возненавидит окончательно, и София тоже, и полцентра заодно. Вы вообще думали, что делаете?

— Не думал, — честно признался Артур. — Впервые в жизни.

Она открыла рот, чтобы продолжить, но он видел то, чего не видели ни Дима, ни Кира: уголки ее губ ползли вверх. Она старалась их удержать, но они не слушались, как не слушалась ее прядь, которую она снова заправила за ухо, хотя та никуда не выбивалась. Ей было приятно. Ей было очень приятно, что он за нее заступился, и она ругалась на него только потому, что не знала, как иначе выразить эту приятность, не выдав себя с головой.

Кира заметила его взгляд и подмигнула.

— Читаешь ее, как этикетку на пробирке, да, Лазарев? Растешь.

Ближе к обеду, когда Дима с Кирой ушли, Артур откинулся в кресле, обвел взглядом коробки от чая, приспособленные под штативы, гирлянду из маленьких звездочек, которую Стася повесила над рабочим столом, и полуживой цветок на фальшивом подоконнике.

— Странно, — сказал он. — Но мне здесь почему-то комфортнее, чем в моей лаборатории.

Стася подняла голову от микроскопа и улыбнулась. Не губами, а всем лицом сразу.

— Мне тоже, — сказала она. — Но я то знаю причины, сама создавала этот комфорт.

Телефон начал вибрировать ближе к двум. Сначала пришло сообщение от матери, короткое и холодное: «Позвони немедленно». Потом второе, третье, пропущенный звонок, еще один. Артур смотрел на экран и понимал, что кто-то уже доложил. Виктория или кто-то другой, очень добрый, сообщил Лазаревым старшим о расторгнутой помолвке, о сцене в холле и, вероятно, о голосовании в чате. Он перевернул телефон экраном вниз и продолжил работать.

В половине третьего на экране высветилось «Отец».

И тело среагировало раньше разума. Годами отлаженный механизм сыновнего благоговения сработал безотказно, как рефлекс коленного сухожилия. Рука сама взяла телефон, палец сам провел по экрану, ноги сами вынесли его из лаборатории в коридор, за бронестекло, где Стася не могла слышать слов, но могла видеть его лицо.

— Ты с ума сошел? — Голос Игоря Лазарева был таким громким, что Артуру пришлось отодвинуть телефон от уха. Льда в бокале на этот раз не было слышно. Впервые на памяти Артура отец звонил без бокала. — Такое творить при всем центре? Как ты собираешься сглаживать вину перед Ланскими?

— Никак.

— Ты обязан жениться на их дочери как и подобает!

— Боюсь, отец, даже если бы вели себя как джентльмены, то стоит учесть, что я не первый кто сорвал ее цветок. Так что и жениться не мне. — Артур смотрел сквозь бронестекло на Стасю, которая склонилась над микроскопом, но то и дело вскидывала глаза на него. — А в последние недели у нее еще была связь за моей спиной. Расспросите свои источники в «Генезис Фарм», у вас их достаточно. Вы узнаете имя.