Несколько секунд Виктория стояла недвижимо. Потом у нее задрожал подбородок, следом губы, а после она вся затряслась в крике. Идеальная укладка рассыпалась, София что-то бормотала, Виктория не слушала.

А Стася вдруг шевельнулась, Артур заметил, как ее страх сменился жалостью, искренней, почти мучительной, той, с которой она смотрела на него в день провала на докладе. Она сделала шаг к его бывшей невесте.

— Виктория, мне…

— Не подходи, крыса подземная! — взвизгнула Ланская и замахнулась, широко, от души, вложив в движение все годы лицемерной безупречности.

Ладонь не долетела. Чья-то рука легко перехватила запястье все еще окольцованой руки в воздухе. Кира Бельская возникла словно из ниоткуда, в Диминой футболке, хмурая и с жестяной банкой в свободной руке. Похоже, коктейли опять сдали пост.

— Отвали от моей подруги, Ланская, — протянула она лениво, почти дружелюбно. — Или мы проверим мою меткость.

Виктория выдернула руку и отшатнулась. Артур больше на нее не смотрел, он взял Стасю за руку и потянул за собой. Прочь из холла, мимо колонн, телефонов, шепота и фонтана, у которого все еще лежали рассыпанные орехи.

Они не шли, а бежали. По коридору с лабораториями, по лестничному пролету, мимо автомата с кофе. На первом же повороте, за углом, где не было камер или были, но об этом никто из них не подумал, она остановила его, потянув за руку, развернула к себе, а он ее поцеловал. Или она его. Потом он так и не смог восстановить последовательность, хотя восстанавливать последовательности было его профессией. Поцелуй был торопливым, неловким, с привкусом соли от ее слез, которые, оказывается, все-таки появились, и страха, который отпускал их обоих медленно, по капле. С трудом оторвавшись друг от друга они побежали дальше, и через двадцать шагов снова остановились, и снова, у каждой стеклянной перегородки, у каждой двери, будто разучились делать что-то иное, кроме как проверять, что эти губы все еще не запрещено целовать.

В одной из лабораторий, мимо которой они проходили, дверь стояла открытой. На крышке инкубатора, как на троне, восседал Лорд Генри. Он, видимо, перелетел сюда из холла, едва стало ясно, что главная сцена переместилась. Рядом на лабораторном столе среди штативов лежал Баунти, растянувшись во весь свой невозможный рост.

— Молодые люди! — возопил попугай, распушившись и хлопнув крыльями. — Немедленно прекратите эту несдержанность! Это неприлично!

Баунти приоткрыл один глаз, а потом просто закрыл обратно, словно не увидел ничего необычного.

Стася засмеялась ему в губы, и он засмеялся тоже, впервые в жизни во время поцелуя, и потянул ее дальше, к лифту на верхний ярус.

Потом был его номер, гранитные стены с инкрустацией метеоритного железа, приглушенный свет, ионизированный воздух альпийских лугов, в котором вдруг запахло малиной. Потом был долгий, бесконечно долгий промежуток времени, в котором не было ни формул, ни фамилий, ни протоколов, а были только ее пальцы в его волосах, ее тихий смех у его виска и его собственное имя, которое она произносила так, будто это ее любимое слово, без отчества. Он больше не был неловким. Он был внимательным, потому что каждая из ее реакций теперь важнее любого результата, полученного за десять лет. Одежда в этот раз осталась на полу там, где упала, и Артур впервые в жизни не испытал ни малейшего желания ее поднять.

Позже она стояла у панорамного окна в его рубашке, которая доходила ей до середины бедра, и смотрела на северное сияние. Оно было особенно густым этой ночью и переливалось над белой пустыней так медленно, будто кто-то с той стороны мира гладил огромную шелковую занавеску. Артур лежал в постели, подложив руку под голову, и смотрел не на сияние, а на нее.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь.

— Сияние — это всего лишь заряженные частицы солнечного ветра, возбуждающие атомы кислорода и азота в верхних слоях атмосферы, — произнес он и тут же поморщился, потому что сказал совсем не то, что хотел. — Я имею в виду… вы прекраснее. Гораздо.

Она обернулась. Улыбнулась так, что у него перехватило дыхание, а потом склонила голову набок и прищурилась.

— Лазарев. Наденьте очки.

— Зачем? Я вас прекрасно вижу.

— Просто наденьте.

Он пожал плечами, нащупал на тумбочке очки и надел их. Средним пальцем поправил на переносице, как делал всегда. И увидел, как у нее резко изменилось лицо. Она покраснела от ключиц до корней волос, губы приоткрылись, в глазах вспыхнуло что-то такое, отчего ему стало одновременно смешно и жарко. А потом она медленно опустилась, почти на корточки, и начала подкрадываться к кровати, мягко переставляя ноги, смеясь и изображая хищницу. Точно так же Баунти подбирался к жерди, на которой сидел Лорд Генри.

— Стася, что вы делаете?

— Охочусь, — в конец захохотала она и прыгнула.

Как и способный Баунти, она долетела.

Ночью они лежали в обнимку. Стася устроилась у него на груди, а он прижимал ее к себе и вдыхал запах, который теперь, казалось, впитался в подушку, в простыни, в самый воздух номера. Сияние за окном почти погасло, и в темноте светилась только узкая полоска подсветки у пола.

— Мне было очень тяжело, — вдруг тихо сказала она, не поднимая головы. — После поместья, после коробки. Я лежала на раскладушке у троюродной сестры и думала о том, что спала с сыном человека, который загнал моего отца на ту опасную работу. Буквально спала, в его доме, под его крышей. Мне было так противно, что хотелось содрать с себя кожу. — Она помолчала. — А потом я долго думала, очень долго. И поняла, что это не ваш поступок. Вам было десять лет. Вы не он, не они. А сегодня вы стояли в холле перед всеми и расторгли помолвку, хотя знаете, что вас лишат всего, вы рискнули. Мой отец тоже рискнул, когда уничтожил образцы. Так что я, наверное, больше не могу видеть в вас врага.

Артур молчал, он боялся, что голос подведет. Он провел ладонью по ее волосам, медленно, от макушки до лопаток.

Потом он вспомнил белый кабинет с бонсаем на подоконнике и инструкции Елены Войт. Не бить вопросами в лоб. Задавать открытые. Давать право отказаться.

— Хотите рассказать о нем? — спросил он едва слышно. — О Мише, каким он был. Если не хотите, я пойму.

Она долго не отвечала. Он уже решил, что она уснула или не хочет говорить, и мысленно смирился с этим, но она все-же заговорила.

Миша был шумным. Смеялся, открыв рот во всю ширину, так что мама вечно говорила, что туда залетит муха. Любил ужасы и боялся их больше нее, но всегда притворялся, что не боится. Любил готовить и с двенадцати умел печь торты, делала их для всех родственников на праздники. Им было пятнадцать, когда папин брат повез их к бабушке. Миша всегда сидел справа, у окна, это было его любимое место. Но в тот раз она села туда из вредности. Просто потому, что они поругались утром из-за наушников или последнего кусочка пирога, она точно не помнила. Стася собиралась вернуть ему место на заправке, уже придумала, как скажет небрежно: «ой, да садись ты, нытик», будто ей все равно. До заправки оставалась пара километров, когда на перекрестке в них влетел грузовик с пьяным водителем.

— Миша погиб сразу, — прошептала Стася в темноту. — Дядя сломал руку и три ребра. А я без единой царапины, врачи были удивлены, что мы из одной машины. С тех пор мне кажется, что я украла его жизнь. Что если бы я не полезла на это место, он был бы жив, а я нет, и так было бы правильно. И как будто часть меня с тех пор отрезана.

— Стася, — начал Артур, подбирая слова. — Машину разбили не вы. Вы просто сели на другое место. А виноват тот, кто сел за руль пьяным. Он сделал выбор, который привел к трагедии, не вы. Вы тоже жертва той аварии, просто ваша рана не видна глазу.

Она всхлипнула, потом еще раз, и вдруг разрыдалась у него на груди. А он молча гладил ее, потому что теперь знал, что молчать иногда правильнее. Артур так и не освоил технику приведения женщин в спокойствие во время плача, но, кажется, этого не требовалось. Требовалось просто быть рядом.