Он лежал и наконец, впервые в жизни, позволил себе сформулировать то, что давно было очевидно любому человеку в центре, включая попугая. Он влюбился. Не в ее тело, хотя он думал о нем чаще, чем готов был признать. И не в ее готовность соглашаться, которой, впрочем у нее никогда не было. Он влюбился в упрямый блеск ее глаз, когда она спорила с ним о протоколе. В ее страсть к собственной науке, которую она полгода прятала даже от самой себя. В то, как однажды она забыла поужинать, потому что ей в голову пришла гипотеза, и она сидела над формулой до рассвета, а у ее локтя остывал нетронутый рис с курицей. Эта девушка свела его с ума одним прикосновением пальца, прикосновением, в которое даже не было вложено подобное намерение. И он, человек, который считал любовь маркетинговым конструктом производителей открыток, влюбился в нее, как сумасшедший. И сейчас он был готов на что угодно, чтобы просто ее увидеть. Не касаться, не объясняться, а просто увидеть. А если очень повезет — все же поговорить.

Он встал в половине третьего, надел водолазку, брюки и спустился вниз.

Уже у двери в цоколь ему пришла в голову мысль, которую он потом не мог объяснить ничем, кроме передозировки романтическим кино и… желанием впечатлить девушку.

Постучать в дверь, за которой молчат, он уже пробовал. Результат был отрицательным, а повторять неудачный эксперимент без изменения условий бессмысленно. Значит, условия нужно изменить. В фильмах, которые он смотрел в последние недели, влюбленные постоянно проникали друг к другу нестандартными путями: через окна, балконы, вентиляцию. Окон в цоколе не было, балконов тем более. Оставалась вентиляция.

Решетку воздуховода в техническом коридоре рядом с прачечной он открыл без труда: его универсальная ключ карта отпирала даже замок на обслуживающем щитке. Желая доказать, что он способен на импульсивные и нерациональные поступки, он снял решетку и залез в магистральный воздуховод, ведущий в жилой блок цоколя. Шахта внутри оказалась узкой и пыльной, Артур лег на живот и пополз, опираясь на локти, жалел, что его брюки такие узкие и мысленно репетировал то, что скажет, когда романтично спрыгнет с потолка в ее комнату.

«Стася, я откажусь от фамилии, от денег, от всего. И вот, кстати, я разработал для вас крем для кутикулы, я заметил, что вы ее… ну, в общем, так она смягчится».

Он поморщился в темноте. Про кутикулу звучало не так романтично, как ему хотелось бы. Он попробовал иначе, прокручивая варианты, как версии протокола, и на третьем варианте локоть уперся во что-то холодное и неподвижное. Шахта в этом месте разветвлялась на три рукава. На схеме, которую он изучил в документации по климат-контролю, этого разветвления не было.

Он не знал, куда ползти дальше и пролежал в темноте минуты четыре, пытаясь восстановить в памяти планировку цоколя, когда впереди, за решеткой одного из рукавов, вспыхнул яркий белый свет фонаря и мужской голос произнес:

— Эй. Кто там? Выходим немедленно.

Выходить немедленно из вентиляционной шахты, как выяснилось, невозможно. Артур еле выбрался в технический коридор, пятясь, спиной вперед, в пыли, с паутиной в волосах. Его встретили двое сотрудников службы безопасности в темной форме, с фонарями и со ставшими совершенно растерянными лицами. Потому что он протянул им карту. Один из них поднес ее к считывателю на запястье, прочитал фамилию, побледнел и посмотрел на напарника. Напарник посмотрел на карту, потом на Артура, потом снова на карту, словно надеялся, что фамилия на ней изменится.

Карта его уровня открывала в центре абсолютно все двери, и формально Артур ничего не нарушал. Никакой протокол не запрещал наследнику фармацевтической империи ползать в три часа ночи по вентиляции цоколя. Просто такого протокола никто никогда не писал за ненадобностью.

— Нам… э-э… нужно все-равно доложить дежурному, — неуверенно сказал первый охранник.

— Не нужно, — раздался за их спинами знакомый голос.

По коридору шел Дима, в растянутой футболке, домашних штанах и очках, съехавших на кончик носа. За ним, взъерошенная, в огромной мужской толстовке, явно не своей, зевала и плелась Кира, а у ее ног неторопливо трусил Баунти, огромный, шоколадный и крайне заинтересованный происходящим.

— Я его забираю, — сказал Дима охранникам. — Под мою ответственность. Оформите как… проверку вентиляционной системы по моему запросу. Я утром все подпишу.

Охранники переглянулись с нескрываемым облегчением и тут же испарились.

— Идемте, — буркнул айтишник, кивнув Артуру. — Вам повезло, что они обсуждали странный звук из вентиляции в общем чате.

— Но как вы поняли, что это я?

— Чекнул камеры, и обнаружил как вас потянуло к прачечной, а после не вытянуло. Я умный, вы не знали?

Артур предпочел промолчать, впрочем был с другом Стаси в этом плане согласен.

Комната Димы находилась в дальнем конце того же коридора. Она была такой же, как у Стаси: без окон, с икеевской мебелью и дешевым кондиционером. Но если комната Стаси была хаосом с продуманной внутренней логикой, то эта выглядела как штаб, в котором кто-то готовится то ли взламывать Пентагон, то ли праздновать день рождения. Три монитора на столе, клубок проводов, фигурки из какой-то компьютерной игры на полке. Везде, на подоконнике, которого не было, на тумбочке, на полу у кровати, стояли пустые жестяные банки из-под энергетиков, а между ними шейкеры для коктейлей, мерные стаканчики и бутылочки с сиропами.

— Садитесь, обсудим, — сухо сказал Дима, указав на единственный стул. Сам он сел на кровать, Кира устроилась рядом, подобрав ноги и с любопытством уставившись на Артура. Бельская даже не пыталась скрывать улыбки, Баунти же улегся у ее ног, вытянувшись во всю подозрительно приближающуюся к двум метрам длину. — Вы понимаете, что сейчас сделали?

— Я пытался… — Артур запнулся, потому что правда звучала абсурдно даже в его собственной голове. — Я пытался попасть к Стасе.

— Это я и так понял, но! Через вентиляцию, в три часа ночи. Как в плохом боевике. — Дима тяжело вздохнул. — Вы понимаете, что такие истории вызывают проверки? А проверки вызывают вопросы? А у вас двоих в головах аномалия, о которой никто не должен знать?

Артур медленно поднял на него глаза.

— Вы знаете…

— Знаю, — айтишник скупо кивнул. — Вы сами проговорились в буран, когда ставили диагноз обморожения первой степени и рассказывали про реперфузию. Генетик, который так уверенно различает мраморность дистальных фаланг, это, знаете ли, подозрительно. Я посидел в логах, сопоставил, а потом Стася все подтвердила.

Артур перевел взгляд на Киру. Она рассмеялась, откинувшись на подушку.

— Ну что смотришь то? Я вообще-то тоже гений, Лазарев и все давно раскусила. Спросила у нее, почему у нее твой взгляд, движения и твой почерк. Она пыталась отпираться, но меня не обманешь, я работаю с нейронами и вижу паттерны. А еще отлично отслеживаю показатели слияния двух живых организмов. Ты, кстати, иногда говоришь ее интонациями. А она использует твои словечки: «следовательно», «однако», «в рамках данной парадигмы». Она даже пару раз поправляла очки твоим движением, средним пальцем, хотя очков у нее нет.

— Это может быть следствием влюбленности, — вдруг возразил Артур и тут же отвернулся, чувствуя, как краснеет.

Дима открыл рот и так и остался сидеть. Кира тут же еще сильнее улыбнулась, медленно и широко.

— Тоже сначала так думала. Но нет, я абсолютно уверена, что это не оно. Я за вами следила. Это самый интересный эксперимент, который мне попадался за последние пять лет, не считая, конечно, этого красавца. — Она, не глядя, опустила руку и почесала Баунти за ухом, кот утробно замурчал. — Ты стал милее и человечнее. Она стала умнее и увереннее. Красота. Я ни во что не вмешиваюсь, и не собираюсь, но не пудри девушке мозги, иначе сварю тебя в своем инкубаторе для стволовых клеток. Шучу. Или нет?

Артур обвел взглядом комнату, банки и шейкеры, пытаясь занять глаза чем-нибудь, кроме этих двоих.