— Дорогой, — мягко улыбнулась Артуру мама, приняв у камина позу «боком» в которой всегда старалась быть на фотографиях, потому что выглядела в этой позе выше и стройнее. — Я же знаю, как дорога тебе эта девочка.
Артур посмотрел на мать, и на одно короткое мгновение в нем шевельнулась почти детская надежда. Женщина, которая дарила ему вторые идентичные часы, чтобы у него был запас спокойствия, сейчас скажет что-нибудь, что все изменит. Но увы, это была та же женщина, что дарила ему вторые часы, потому что ей было не важно даже попытаться узнать, что у него уже есть такие первые.
— Если ты хочешь, чтобы она не повторила судьбу своего отца, — продолжила Валерия тем же ласковым тоном, с тоскливой фальшивой улыбкой, — чтобы ей не пришлось идти работать… не знаю даже куда, кто ее возьмет с черной карточкой из «Генезиса», то не впутывай ее в нашу лигу. Все давно решено, ты это прекрасно знаешь. Позволь девочке жить свою жизнь и развиваться настолько, насколько для нее возможно, а сам выполни свой долг. Уговор о помолвке с Ланскими, приглашенные гости, нанятая обслуга, оплаченный праздник. Ты сделаешь предложение в новогоднюю ночь. Остальное не важно.
— Не с Ланскими, а с Ланской, — не выдержал Артур, исправляя обобщение.
— Нет, милый. — Мать покачала головой так терпеливо, будто объясняла ребенку, почему нельзя трогать горячий чайник. — Именно с Ланскими. Ваш союз и есть в первую очередь помолвка двух империй, а потом и брак. Помнишь ту песню, которую мы слушали, когда ты был совсем маленьким? Про королей? — Она улыбнулась притворно грустно и тихо пропела: — Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король.
Артур молчал и слышал, как скрипят его собственные зубы.
— А если ты не послушаешь мать, — добавил отец, снова берясь за бокал, — у твоей подружки не будет будущего в науке. Хотя, признаю, она талантлива. Я наблюдал за ходом вашей работы, хотя признаю: она Миронова, дочь своих родителей. Жаль, что гены в ее случае передали и не благоразумность.
И тогда Артур с отвратительной ясностью подумал сразу три мысли, одну за другой, как три кадра на пленке. Первое — его собственные родители не видели ничего дурного в том, чтобы сделать кражу интеллектуальной собственности Мироновых семейной традицией. Второе — он не позволит этому случиться во второй раз. И третье — в каком костюме он будет делать предложение Виктории. Третья мысль была хуже первых двух, потому что пришла сама, без сопротивления, а напротив — с полным смирением.
Он принял решение покориться внешне, сделав предложение Виктории, чтобы защитить Стасю и уберечь ее от репрессий своего клана.
Артур вышел из кабинета, не попрощавшись, и пошел искать Стасю. Запах малины висел в коридоре второго этажа, у лестницы, в ее комнате с распахнутой смежной дверью и даже на подушке, которую он неосознанно взял в руки, чтобы вдохнуть аромат. Самой Стаси нигде не было. Сара подстерегла его у лестницы и заговорила вполголоса, постоянно дергаясь и оглядываясь.
— Ее забрала мама, Артур Игоревич. Полчаса назад. — Экономка помолчала. — Ваша матушка перед этим выписала девочке чек, просила оставить тебя в покое. Она его порвала. На мелкие кусочки, прямо в лицо. Я потом собирала их с паркета.
Артур закрыл глаза. Он представил эту сцену так ясно, будто видел ее сам: Стася в расстегнутом пуховике, конфетти из нулей и мать, у которой впервые в жизни не нашлось подходящей улыбки. И вздохнул, к собственному сожалению понимая, что так, наверное, лучше. Его родители были не тем обществом, в котором такая девушка могла бы дышать.
Предложение он сделал согласно поданному ему расписанию — тридцать первого, без пятнадцати полночь, в бальном зале под люстрами, в черной тройке, которую выбрала мать. Виктория протянула руку, гости зааплодировали, вспышки фотографов сосредоточились на кольце. Артур все это время думал о другом. Об угрозах отца и о человеке, который упал с лесов, потому что недооценил опасность Лазарева старшего. О том, что Виктория, при всей ее пластиковости, не заслуживала того, что он позволял ей годами заблуждаться насчет их будущего. И о том, что заблуждался он сам, когда верил, будто ему безразлично, кто станет его женой. Думал он и о фотографиях, которые через пару часов попадут в корпоративный мессенджер «Генезиса» через те аккаунты, у которых всегда есть лазейка наружу. Согласованная, конечно. О том, как Стася их увидит. Он убеждал себя, что спасает ее от себя, от своей семьи и от своей фамилии, и это убеждение держалось на нем, как плохо подогнанный костюм.
Виктория пришла к нему во втором часу ночи в шелковом пеньюаре и тонком халате, накинутом так, чтобы обнажалось плечо. Артур открыл дверь, увидел ее и не сдвинулся с порога, тем самым показывая, что не намерен гостью впускать.
— Ты что теперь, будешь вечно меня отталкивать, вспоминая интрижку с поломойкой? — Ее голос сорвался на второй фразе, но все же вернулся к шипению. — Артур, проснись! Это наш мир. Ей в нем не место!
— Не смей ее так называть. Ты не стоишь ее и на йоту.
— А если родители потребуют наследников? Тогда ты тоже будешь меня избегать?
— Тогда мы воспользуемся инсеминацией. Наука, к счастью, продвинулась достаточно далеко, чтобы я не был обязан ложиться с тобой в постель.
— Ты с ума сошел? А как же супружеский долг?
— Мы еще не супруги. А этот долг, как я понимаю, прекрасно выполняет Марк Соболев.
Виктория на секунду онемела. Артур видел, как под безупречным тональным кремом проступили красные пятна: вазодилатация, эмоциональная эритема, безвредна. Потом она взяла себя в руки.
— Ревнуешь, значит? Я специально хотела проверить…
— Мне безразлично, что ты хотела. Но не нужно быть ревнивцем, чтобы слышать, о чем гудит весь верхний ярус. Спи с кем хочешь. Только имей в виду: если твои похождения подтвердятся и дойдут до моих родителей, их позиция на счет тебя изменится очень быстро. В семье Лазаревых помятые фрукты выбрасывают в урну.
Он закрыл дверь. Виктория еще пару минут простояла за ней. Он слышал ее дыхание, частое и злое, а потом стук каблуков по паркету, удаляющийся и неровный. Артур прислонился спиной к двери, достал из кармана лист с двумя почерками и долго смотрел на то место, где ее круглая «а» встречалась с его длинной палкой у «т».
Всю жизнь Артур презирал Рождество, считая его сентиментальным мусором, избыточной тратой электричества и мишуры. Теперь та самая бессмысленная мишура, которой все еще был украшен центр, приковывала его взгляд в каждом коридоре. Золотые гирлянды на перилах лестницы, серебряные звезды над входом в столовую, крошечный венок над дверьми фитнес зала верхнего яруса, повешенный кем-то удивительно сентиментальным для их этажа. Каждая такая мелочь теперь напоминала ему о девушке, которая притащила в поместье гирлянду, и впервые за десятилетие наполнила одну из комнат поместья теми самыми волшебными огоньками.
Он думал о ней постоянно, с навязчивостью, которую раньше позволял себе только по отношению к формулам. О раздражении на ее костяшках от талька в перчатках, которое она никогда не лечила, потому что ей было некогда. О том, как всего пару недель назад, в три часа ночи, она сидела на полу лаборатории в обнимку с графитовым термосом и с горящими глазами доказывала ему, что теломераза упрямее любого человека и уступает только терпению. Там, внизу, в цоколе, пропахшем порошком и чужим супом, ходил живой вулкан в стоптанных кроссовках, который, сам того не зная, носил в себе его душу и сердце вместе с его генетикой.
Он увидел ее у фонтана через день после возвращения, за день до того, как им надо было встретиться в рамках рабочего расписания. Она стояла на мраморном бортике на цыпочках и протягивала Лорду Генри на ладони кешью, а попугай брал орехи с аристократической неторопливостью, словно делал ей одолжение. Серый свет из арочного окна падал на ее волосы, и они казались почти серебряными. Артур остановился в трех шагах и понял, что пришел сюда не случайно, хотя шел вроде бы в столовую.
