— Вы говорили, что она пластиковая.

— Я говорил, что она пластиковая как человек. Не как ученый. У нее есть неплохая база знаний.

Стася смотрела на него долго, и он не мог прочитать ее взгляд. Он знал только, что это был не тот взгляд, каким она обычно на него смотрела.

Она смеялась, когда он путал названия кремов. Название линейки ухода он однажды произнес как название химического соединения и получил от нее лекцию о маркетинге. Она перестала отводить глаза, когда он на нее смотрел. Это он заметил не сразу, а когда заметил, долго не мог понять, что изменилось. Раньше в ее взгляде, направленном на него, всегда было что-то настороженное, как у газели у водопоя. Потом это исчезло.

А он начал замечать.

Как она поправляет волосы, когда нервничает. Не заправляет прядь за ухо, как делают многие, а наоборот, вытаскивает еще одну, словно ей нужно больше беспорядка, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как она кусает нижнюю губу, когда сосредоточена на его генетических схемах.

Всегда левый уголок, всегда в одном и том же месте. Месте, которое он помнил на вкус. Как она пахнет. Не дорогими духами, как Виктория, а антисептиком, ланолином его мази и малиной. Теплой, почти детской, конфетной малиной. Он не понимал, почему этот запах кажется ему знакомым. Откуда-то издалека, из той части памяти, куда он никогда не заглядывал. В последние дни он даже пытался заглянуть, но ничего не находил. Никаких воспоминаний, лишь ощущения.

И было еще кое-что. Артур начал ловить изменения в своем поведении. Когда лаборант в коридоре уронил поднос с пробирками, Артур не подумал «некомпетентность», а подумал «он, наверное, не спал».

Он обрел непривычную и внезапную способность переживать. Сначала решил, что это побочный эффект синхронизации знаний, что вместе с генетикой и дерматологией в полуторах метрах между ними перетекает что-то еще.

Потом понял, что нет. Это было не чужим. Его собственный мозг, его собственная способность, которую он всю жизнь в себе игнорировал. Магнитная волна не меняла его характер, а лишь открыла дверь, которую он держал запертой. И если быть честным — эту дверь открыло общение со Стасей.

Она же менялась в другую сторону. В спорах становилась резкой, почти жестокой. Однажды она вынесла приговор одной из его гипотез так холодно и точно, что он вспомнил собственного отца. В ней появилась расчетливость. Иногда она смотрела так, как смотрел он сам: будто решая, сколько времени на это стоит тратить.

— Вы меня портите, — бросила она однажды, похоже, заметив это за собой.

— Вы меня тоже, — неожиданно честно ответил он.

Под мигающей лампой ее глаза казались то темными, то светлыми.

— Вам страшно?

— Нет.

— Врете.

Он вздрогнул. Потому что это была правда. И потому что она знала, что это правда. И потому что никто за всю его жизнь не говорил ему «врете» с такой уверенностью. Никто не смел. Никто не видел его настолько хорошо, чтобы знать наверняка. До встречи с ней.

Олег Коваль начал захаживать в начале второй недели декабря.

Под предлогом «старых общих дел». Лет пять назад они с Артуром действительно участвовали в одном совместном проекте, давно закрытом и давно забытом. Тогда Артур даже не жил тут на постоянной основе. Коваль вспомнил о нем внезапно и зачастил, спрашивал что-то про архивы того проекта. Артур отвечал односложно. А потом Коваль отходил к Стасе.

И шептался с ней.

Они стояли у холодильника с совой, склонившись друг к другу, и говорили тихо. Коваль то и дело оглядывался на Артура. Стася тоже. Артур смотрел в учебник. Строчки плыли, хотя Стася стояла в двух с половиной метрах от него, на границе порога, и знания то возвращались, то уходили, как радиоволна в горах.

Однажды он увидел, как она выходит из лаборатории Коваля

А однажды Коваль пришел, когда Стася сидела у мониторов, бледная после бессонной ночи. Он подошел к ней, наклонился и положил руку ей на плечо.

— Стася? Вы в порядке?

Артур почувствовал жжение. Горячее, неприятное жжение чуть левее грудины.

Он сразу попытался классифицировать ощущение. Тахикардия, есть. Повышение артериального давления, вероятно. Напряжение жевательных мышц, определенно. Непреодолимое желание убрать руку Коваля с ее плеча. Не просто убрать, а сломать эту руку в запястье. Совокупность симптомов указывала на…

Ревность?

Это было невозможно. Он ненавидел хаос, а Стася была воплощением хаоса: термос с подтеком, поедание альбедо вместо мякоти, полка на полу, кислотные боксы в его холодильнике, коробка из-под чая вместо штатива. К тому же, ревность предполагала наличие права. А у него не было никакого права. У него была невеста, помолвка до Нового года и отец, у которого было одно любимое слово: «Азия».

— Я… все в порядке, — прошептала Стася.

И посмотрела не на Коваля. На него. Прямо ему в глаза, через всю лабораторию.

Коваль проследил ее взгляд. Посмотрел на Артура, улыбнулся. Убрал руку с ее плеча медленно, почти демонстративно, как убирают фигуру с шахматной доски после выигранного хода.

— Не буду мешать, — сказал он. — Доктор Лазарев. Стася.

И ушел.

Артур дождался, пока шаги затихнут в коридоре. Потом отложил учебник.

— Что между вами? — вдруг спросил он.

Стася медленно повернулась.

— В смысле?

— Коваль. Он приходит сюда постоянно. Вы шепчетесь. Вы ходите в его лабораторию. Что между вами?

Она помолчала.

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что не могу. — Она сжала губы. — Никому. Вообще. Это не мое, Лазарев. Это не моя тайна.

Жжение в груди стало сильнее. Артур смотрел на нее, и в голове сама собой выстраивалась совсем другая логическая цепочка, холодная и безупречная, как на третьем планшете-пустышке. Коваль — его конкурент. Коваль три года второй. Коваль был на докладе и заметил ошибку первым.

Кто-то дважды пытался проникнуть в архив его работы, причем так правильно, будто у него была часть данных для доступа. А у кого было больше данных для доступа, чем у той, что сидела за его мониторами каждый день?

— Вы играете против меня, — не выдержал Артур. — Вместе с ним.

Стася застыла. Лицо ее медленно побелело.

— Что?

— Это логично. Он мой конкурент. Кто-то пытается получить доступ к моему архиву. У вас есть почти все пароли. Он приходит к вам. Вы не можете сказать, о чем вы говорите. Если построить модель…

— Модель, — повторила она. Тихо. Очень тихо. — Вы построили на меня модель.

— Я анализирую данные.

— Вы анализируете данные. — Она встала. Медленно, аккуратно, слишком аккуратно. — Я неделями сижу с вами в чулане для перчаток. Я учу вас как вести себя с Викторией, я правлю ваши графики, я… — голос дрогнул, и она не договорила. — А вы строите модель. Спасибо, Артур Игоревич. Очень информативно.

Она вышла. Артур сидел в пустой лаборатории. Строчки учебника плыли. Жжение в груди никуда не делось. Он понимал, что модель логична, что данные ее подтверждают, что любой здравомыслящий аналитик пришел бы к тому же выводу. А еще понимал, что сказал что-то непоправимое. И не понимал, почему второе понимание весит в сто раз больше первого.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, я не буду сейчас раскрывать тебе, о чем на самом деле шептались Олег Коваль и Стася Миронова, потому что это не моя тайна. Точнее, моя, но не сейчас. Скажу тебе только одно: Олег Коваль прекрасно знал, как Артур смотрит на него, когда он кладет руку на плечо его ассистентки, даже догадывался, что тот хочет сделать с этой самой рукой. И клал эту руку не случайно. Акулы, как известно, существа кровожадные.]

Тревога в «Генезис Фарм» звучала не так, как звучит тревога в обычных местах. Никакого воя сирен, никакого красного мигания. По коридорам разливался мягкий трехтональный перелив. Даже о катастрофе здесь сообщали с хорошими манерами.