— Я? — Она только сейчас отняла пальцы от губ, и глаза ее снова вспыхнули злостью. — Да у вас самомнение размером с галактику! Вы решили, что можете при всех объявить меня своим партнером, не обсудив со мной, а потом еще…

— Потом еще что?

Красный. Темнота.

— Ничего. Ничего не было. Давайте забудем.

— Ничего не было, — согласился Артур.

Она вышла из шлюза первой. Артур остался стоять у стены, в мигающем красном свете, и смотрел на решетчатый пол, под которым гудели трубы.

Ночью он не спал. Лежал и раз за разом восстанавливал хронологию. Он шел к двери, она вошла следом, толкнула его к стене, ткнула пальцем в грудь. Он сказал: «Я могу». Она спросила: «Что вы можете?» И тогда…

И тогда он наклонился. Он. Не она.

Артур Лазарев лежал в темноте номера, под шелковым покрывалом, и невидя смотрел в потолок. Впервые в жизни он был инициатором поцелуя. Никогда прежде. Ни с Викторией, которая приходила к нему сама, по протоколу. Ни с немногочисленными женщинами до нее, которые тоже приходили сами, потому что к Лазаревым всегда приходили сами. Он никогда никого не целовал первым.

Он не знал, что способен на это.

Оказалось, способен.

Палец уже привычно лежал на груди. Между третьим и четвертым ребром. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне пояснить, потому что это важно.

Ну, во-первых потому что это любовный роман и мы прекрасно знали, к чему в конце концов придет их вынужденное сближение. Но не только поэтому. Дело в том, что Артуру Игоревичу Лазареву было двадцать восемь лет, и у него были женщины. Немного, конечно, и все одобренные, все вписанные в чей-то план, все приходившие к нему сами.

Виктория приходила сама. До нее была дочь швейцарского банкира, которая тоже приходила сама. До нее однокурсница из Кембриджа, которая после первого совместного семинара сама спросила, не хочет ли он кофе. Он никогда не делал первого шага. Не потому, что стеснялся, а потому, что не видел необходимости: все, что ему было нужно, приходило к нему само.

Так что в этом шлюзе, под мигающими лампами, случилось событие, которое для него весило больше, чем провал на докладе. Он захотел. И сделал. И совершенно не знал, как с этим быть дальше. Я, впрочем, знаю.

Но не скажу. Пока.

А и еще, на случай если тебе интересно: Стасе — двадцать три года, а Виктории и Кире пятьдесят на двоих, и делить надо ровно на два. Сомневаюсь, что кто-то из них это огласит в тексте, так что… не благодари.]

На следующий день они делали вид, что ничего не было. Это получалось у них настолько хорошо, что Артур начал подозревать: а может, ничего не было на самом деле?

Они уже закончили с запланированными работами по его проекту и переместились к ней. Но она и там сидела за монитором, а он за учебником. Между ними было три метра, потому что в этот раз они неосознанно разместились как можно дальше друг от друга. Он пересчитал: три метра двенадцать сантиметров, если брать от края ее кресла до края его стола.

Строчки учебника снова стали буквами и цифрами с черточками. Утром, еще в собственной лаборатории, он легко прочитал целую главу. А сейчас все расплывалось, смысл терялся.

Стася тоже сидела неподвижно, уставившись в графики, и хмурилась. Минут через двадцать она встала и подошла к его столу, чтобы взять распечатку. Встала рядом. Совсем близко, сантиметрах в тридцати.

И строчки встали на место.

Артур моргнул. Прочитал абзац. Понял. Каждое слово, каждую связь, логику, красоту. Как будто кто-то протер запотевшее стекло.

Стася тоже замерла с распечаткой в руках. Посмотрела на графики на его планшете, лежащем рядом без внимания. Лицо ее медленно менялось.

— Лазарев, — прошептала она. — Я понимаю вашу теломеразную кривую. Не просто понимаю. Я понимаю, почему вы выбрали именно этот интервал. Я словно вижу ваш ход мыслей. Его логику.

— Отойдите, — сказал он.

— Что?

— Отойдите на три метра. Это эксперимент.

Она отошла. Строчки снова поплыли. Она вернулась. Строчки встали. Отошла. Поплыли. Вернулась.

Они провели этот эксперимент одиннадцать раз, с разными расстояниями и разными текстами. Артур записывал результаты. Порог синхронизации составлял примерно полтора метра. Ближе полутора метров их знания словно перетекали друг в друга. Не полностью и не мгновенно, но ощутимо, и каждый начинал понимать в своей бывшей профессии больше, чем понимал в одиночку. И каждый понимал логику решений по проекту новой профессии больше, чем понимал до этого.

Дальше полутора метров все возвращалось. Она становилась генетиком без ключей к дерматологии, лишь с зазубренным в последние дни пулом знаний. Он становился дерматологом, для которого генетика была иностранным языком, кроме небольших базовых вещей и того что он, в свою очередь вызубрил с момента смешения.

А вскоре они отметили, что если проводили рядом несколько часов, эффект сохранялся какое-то время и после расставания. Утром он читал главу легко, потому что накануне они просидели рядом до полуночи.

— Значит, нам нужно быть рядом, — сказала Стася, глядя на его записи. — Близко.

— Да.

— Часто.

— Да.

Она посмотрела на него. Он смотрел в блокнот.

— Если нас будут видеть вместе столько, сколько нужно, — сказала она, — начнутся разговоры. Особенно после собрания. Особенно при вашей невесте.

— Да, — сказал Артур в третий раз. Слово «невеста» неприятно царапнуло, и он не стал разбираться почему.

Так появилась их новое место — кладовая.

Хранилище расходников примыкало к B-14 с тыльной стороны. Узкое, без окон, с металлическими стеллажами до потолка. Коробки с перчатками, пачки фильтровальной бумаги, флаконы со спиртом, пробирки в запечатанных упаковках. Лампа под потолком работала через раз и мигала, как в фильмах, которые любила Стася. Пахло спиртом, картоном и, после первого же вечера проведенного там ими, к его радости — малиной.

Там они проводили «нерабочие» часы. Вставали, чтобы уместиться, почти вплотную между стеллажами, каждый со своей книгой или планшетом. Читали. Иногда учили друг друга вслух, шепотом, будто их кто-то мог услышать. Если кто-то входил в их крыло, в кладовой их было не видно. Артур понимал, что в этом есть что-то абсурдное: ведущий генетик центра, наследник фармацевтической империи, в конце концов сын человека, которому принадлежит немалый пакет акций в самом «Генезис Фарм», прячется в чулане для перчаток. Но он также понимал, что никогда еще не читал с такой скоростью и так глубоко.

И никогда он еще не стоял так близко к человеку так долго.

А глубокой ночью они встречались в самой B-14, когда крыло пустело и даже ночной обход проходил только раз в два часа. Эти встречи не всегда были просто рабочими. Иногда они отвлекались на обучение другим навыкам.

Он учил ее холодности. Маскировке и умению держать себя бесстрашно среди акул.

— Не улыбайтесь, когда вас хвалят, — говорил он. — Кивайте. Коротко. Один раз.

— А если мне приятно?

— Тем более не улыбайтесь. Если человек знает, что вам приятно, у него появляется рычаг.

— Боже, какая у вас была грустная жизнь.

— Кивок. Один раз.

Она кивала. Один раз. И улыбалась. Он качал головой.

Она учила его видеть людей. Заставляла объяснять формулы так, будто он говорит с ребенком.

— Представьте, что мне восемь лет, — говорила она. — И я ничего не знаю про теломеры.

— Вы знаете про теломеры больше меня.

— Представьте!

— Хорошо. — Он думал. — Теломеры — это… колпачки. На кончиках шнурков. Каждый раз, когда клетка делится, колпачок немножко стирается. Когда он стирается совсем, шнурок начинает растрепываться, и клетка…

— И клетка?

— Умирает.

— Вот. — Она расцвела. — Вот так надо объяснять Виктории. Про шнурки. Она поймет.

— Виктория понимает про теломеры.