И еще что-то странное и незнакомое, точнее знакомое только из детства. Потом он это чувство исключил. Обида?

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

Он встал с ящика. Туман потянулся за полами халата.

— Отлично, — сказала она ему в спину. Голос прозвучал странно, и он не стал оборачиваться, чтобы проверить почему. — Но я придумала еще и подстраховку.

Стася назвала это операцией «Суфлер». Артур счел название пошлым, но альтернативы не предложил да и смысла в названии не видел.

Ресторан на вершине центра в будний вечер был тише, чем на фуршете, и оттого еще дороже. Квартет сменило одинокое фортепиано. Прозрачная крыша впускала сияние, на которое по-прежнему никто не смотрел. Официанты двигались бесшумно, как в театре кабуки, и Артур вдруг вспомнил, что никогда не видел их лиц. Не потому, что они их прятали. Потому, что он никогда не смотрел. Он поднял голову, посмотрел. Лица ничего не выражали, но он знал, что выражений на лицах не было не от отсутствия эмоций, а потому что кто-то решил что так надо. Тоже самое однажды произошло и с лицом Артура.

Виктория выбрала столик у стекла, как всегда. Бордовое платье, жемчуг, волосы уложены волной, удушающий запах дорогих духов. Она улыбалась ему так, как улыбаются, пересчитывая деньги.

В правом ухе у Артура сидел крошечный беспроводной наушник, не больше горошины телесного цвета. Его принесла Стася, и он был совершенно не заметен, не смотря на короткую стрижку. Наушник был подключен к внутренней корпоративной линии. На другом конце, в лаборатории B-14, напротив вопиюще неподходящего для лаборатории предмета, висящего на холодильнике, сидела Стася, готова включиться в разговор. Шпаргалку он выучил.

— Ну наконец-то, — сказала Виктория, когда официант разлил воду. — Я уже начала думать, что ты переехал жить в свою пробирку.

— Много работы.

«Скажите, что соскучились», — прошелестел в ухе голос Стаси.

— Соскучился, — выдавил из себя Артур.

Виктория удивленно подняла бровь. Потом улыбнулась шире. Артур почувствовал себя так, будто только что солгал в научной статье и кого-то предал этим. Но ведь он не первый раз говорит ей эти слова из вежливости. Почему так неприятно?

Официант поставил перед Викторией тарелку с тартаром из тунца. Виктория посмотрела на тарелку, потом на официанта. Молодой, аккуратный, с идеально отглаженной белой рубашкой. Он стоял почтительно и чуть ближе, чем следовало, чтобы поправить положение бокала.

— Вы не могли бы не дышать над моей тарелкой? — ласково спросила Виктория. — Я понимаю, внизу у вас так принято. Но здесь люди едят.

Официант побледнел, извинился и отступил на два шага. Виктория проводила его взглядом, в котором не было злости. Была лишь та естественная брезгливость, с которой смотрят на насекомое на подоконнике.

— Подземельщики, — она картинно закатила глаза. — Корнилов открыл им холл, теперь они думают, что им открыли все. Папа говорит, это временно. Следующий совет акционеров поставит вопрос о возвращении старых правил.

Раньше Артур не заметил бы этого. Он был уверен, что раньше не заметил бы. Виктория говорила так всегда, мать говорила так всегда, и все в его окружении говорили так всегда, и для него это было таким же фоном, как сияние над головой. Теперь он смотрел на официанта, стоявшего у колонны с неподвижным лицом, и вспоминал запах супа и стирального порошка в коридоре цоколя. Стикер с малиной на табличке. Стиральную машину, звук которой был таким домашним, простым и незнакомым.

«Лазарев, вы тут? — прошептала Стася. — Не молчите, вы подозрительно молчите.»

— Кстати, — сказала Виктория, изящно подцепив вилкой кусочек тунца, — я читала в «Cell» новую работу. Про теломеразную активность. Интересно твое мнение.

«Блок два, — мгновенно сказала Стася. — Про активность теломеразы в стволовых клетках. Скажите, что это ожидаемый результат, и спросите про выборку.»

— Это ожидаемый результат, — сказал Артур. — Меня больше интересует выборка.

— Выборка там приличная, — Виктория пожала плечом. — Меня удивило другое. Они пишут, что теломераза активна в стволовых клетках взрослого организма постоянно, а не только в эмбриональный период. Я думала, это давно известно.

Артур открыл рот. Закрыл. В шпаргалке этого не было. Точнее, было что-то похожее, с другими формулировками, и в его голове сейчас две версии столкнулись и рассыпались, как неудачно поставленный пасьянс. Его захлестнула ясная, холодная, ни на чем не основанная уверенность, что Виктория говорит глупость.

Что она вообще ничего не понимает и никогда не понимала. Что ее резюме купили, а докторскую написали за нее. И что он совсем не хотел здесь сидеть.

— Это абсурд, — заявил он. — Ты ошибаешься.

«Лазарев! — прошипел наушник. — Она права! Черт возьми, она права, это база, ты же ее знаешь! Переходите к свадьбе. Немедленно!»

Артура обдало жаром. Он, как всегда, сидел прямо, с лицом-заставкой, как называла его Стася, и кипел от ярости. Но злился не на Викторию, а на то, что она права. Женщина, которую он считал пластиковым приложением к бизнес-плану, знала то, что он сам знал десять лет назад, но теперь уже не знал. В эту секунду она была ученым, а он — нет.

Виктория смотрела на него, чуть прищурившись. Он видел, как она считает. Как запоминает.

— Где бы ты хотела провести медовый месяц?

Прищур сразу исчез. Лицо Виктории просветлело, будто на нем включили подсветку — как на полке с невидимыми креплениями.

— Милый! — защебетала она. — Я думала, ты никогда не спросишь.

Следующий час и двенадцать минут Артур слушал о Мальдивах. Да, Виктория оказалась настолько предсказуемой. О частной вилле на сваях. О том, что на соседнем острове «слишком много местных, они везде, это портит вид». О Сейшелах, «где персонал хотя бы знает свое место». О том, что в Портофино будет Ланская-старшая, и потому Портофино исключается. О том, что свадебное платье будет шить тот же человек, что шил платье принцессе одного маленького, но очень богатого государства. Артур кивал. Официант больше не подходил к столу ближе чем на полтора метра. Сияние за стеклом горело, никем не замеченное.

«Вы молодец, — сказала в какой-то момент Стася в его ухе, очень тихо, уже без шипения. И он понял, что она знала, насколько этот разговор против его природы. — Правда. Я… горжусь.»

Он не ответил. Не мог ответить. Но почувствовал, как что-то в груди, на той самой точке между третьим и четвертым ребром, потеплело.

А потом она зевнула в микрофон, забыв, что он слышит. Длинно, со стоном и причмокиванием. Артур чуть не улыбнулся посреди рассказа о белом песке и снова почувствовал это неприятное сжатие. Она сидела в лаборатории одна, в одиннадцать вечера, зевала, и помогала ему ужинать с женщиной, на которой он должен был жениться.

Вскоре Артур понял, что знание, которое у него осталось, похоже на атлас без рельефа: названия есть, высоты нет. Он решил, что Стася должна получить обратное: высоту без названий. То, что она понимала интуитивно, благодаря проклятой волне, ей нужно было облечь в формулировки.

Зубрежка теперь стала их общим ресурсом. Он зубрил учебник, она понимала его детальный смысл. И вместе они составляли одного полноценного генетика.

И тоже самое, но наоборот — в дерматологии.

Они занимались по вечерам, в часы, отмеченные в расписании как «взаимное обучение». В один из посещений он заметил теплую настольную лампу, которую Стася притащила неизвестно откуда. Под лампой желтел круг, в круге лежали учебник, ее блокнот с кислотно-розовой обложкой и его ручка. На подоконнике-самоделке в темноте окна отражался полуживой цветок.

Артур надел очки для чтения. Оправа Tom Ford, черепаховая, тонкая. Он начал носить их полторы недели назад, когда количество прочитанных за день страниц стало переваливать за четыреста. Стася увидела их впервые и секунду смотрела так, будто он надел маскарадный костюм. Потом отвернулась и что-то очень внимательно записала в блокнот. Он не был уверен, что это касалось генетики.