— Куртизанка низшего сословия! — проскрипел он на весь холл. — Прикрой ланиты!

София вспыхнула до корней волос и почти побежала к столовой. Артур запомнил направление, откуда она пришла, и то, как она прятала лицо. Запомнил машинально, как запоминал все, что не укладывалось в схему.

А потом Лорд Генри увидел его.

— ДОКТОР СКУКОТА! — заорал попугай с таким восторгом, будто встретил старого друга. — ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА!

Эхо трижды отразилось от арочного потолка и пропало в листьях лилий. Двое посудомоек у стены замерли с таким видом, будто их застали за чем-то неприличным.

Он когда-то слышал эти слова. Но тогда не придал им значению. А теперь они звучат при нем и в его сторону второй раз. Почему? Попугаи не изобретают слов. Попугаи повторяют. Значит, кто-то произнес это в этом холле. И этот кто-то…

Память подкинула короткий, сдавленный, замаскированный под кашель смешок из последнего ряда аудитории. Ну не может быть, они тогда не были даже знакомы.

— Прочь с дороги, чернь! — добавил Лорд Генри, распушив перья на загривке.

— Генри, — не выдержал Артур. — Еще одно слово, и я подарю тебя коту. Одна дамочка привезла такого. Ты слышал?

Попугай нахохлился, приняв вид глубоко оскорбленного пэра Англии.

— Какая дерзость для человека столь низкого происхождения! — Хлопки крыльев, возмущенные, частые. И обращение уже не к нему. — Не смей приближаться!

Под клеткой, распластавшись по мрамору, лежал мейн-кун Баунти. Шоколадный, огромный, неподвижный, как пушистая контрабанда, которую провезли через таможню, потому что таможенник не поверил своим глазам и подумал, что это мягкая игрушка. Он смотрел на попугая. Во взгляде его читались вечность и голод.

Артур успел подумать, что животное явно ждало, пока птица отвлечется. И что птица отвлеклась. На него. Баунти прыгнул.

Для существа размером с тумбочку прыжок был почти красивым: мощный толчок задних лап, вытянутое тело, растопыренные когти. Он целился в верхний край открытой клетки, куда Лорд Генри как раз шагнул с жерди. Но прыжок рассчитала природа, а не генетик. Кот не долетел ровно на десять сантиметров, врезался в алую бархатную портьеру и вцепился в нее всеми восемнадцатью когтями.

Портьера, сшитая итальянской мастерской и рассчитанная на то, чтобы красиво висеть, а не выдерживать десять килограммов шерстяного шоколада, поехала вниз. Кольца зазвенели по карнизу, как тибетские колокольчики. Баунти провернулся в бархате, запутался лапами, запутался головой, и через секунду под клеткой висел алый кокон, из которого торчал пушистый хвост и доносилось утробное, полное экзистенциального ужаса «мррраууу».

Лорд Генри смотрел на это сверху, склонив голову набок.

— Вы опозорили весь свой род, сэр, — произнес он с тихим, глубоким удовлетворением.

С лестницы сбегали двое из обслуживающего персонала. От колонны лениво отлепилась Кира Бельская с неизменной банкой энергетика в руке. Как такой гениальный мозг, как ее, может не понимать, что очевидно губит здоровье этой химией?

— Баунти, — сказала она без малейшего беспокойства. — Мы же договаривались. Ты общаешься. Ты не охотишься.

Кокон ответил сдавленным рыком.

Артур не стал слушать, пошел дальше, к столовой. Стоило признать, что зрелище доставило ему удовольствие. Такое же, как иногда доставляет безупречно сходящийся график. Он не знал, радуется он неудаче кота или неудаче всего происходящего в центре, который в последние недели казался все менее упорядоченным и все более живым.

За обедом Стася сидела через четыре стола от него, рядом со своим айтишником. Когда из холла донесся очередной вопль Лорда Генри, она подняла голову и засмеялась. Артур не смотрел на нее. Он смотрел на свою тарелку. Но и без того перед глазами было ее лицо, с которым она смеялась.

Он начал избегать Викторию.

Начал не сразу и не сознательно. Просто в какой-то момент заметил, что строит маршрут от номера до лаборатории так, чтобы не проходить мимо мест, где она обитала. Что обедает в кабинете. Что на ее звонки отвечает через одиннадцать секунд, а не через три, как раньше. Что на ее сообщения пишет одно слово там, где раньше писал два.

Стася заметила это раньше него.

— Вы пойдете на ужин с Викторией, — прошипела она однажды вечером, прижимая к груди планшет, как щит. — И будете говорить о репликации ДНК так, как я вам написала на этой шпаргалке. — Артур взглянул на бумажку в ее руке. Эта девушка неисправима, ей обязательно нужно кому-то писать шпаргалки, он улыбнулся краем губ. Даже меньше чем на секунду. — Если она поймет, что ваш мозг пуст, она вызовет службу безопасности!

— Я не пойду, — неожиданно для себя отрезал Артур.

Он сидел на ящике с сухим льдом, который утром доставили для транспортировки образцов. Такое с ним было впервые в жизни — сидеть на ящике было некорректно, он это понимал. Но кресло стояло у мониторов, а у мониторов стояла она. Из-под крышки ящика тянулся тонкий белый туман и стелился по полу лаборатории, придавая помещению вид сцены из низкобюджетного фильма ужасов, которые так любила припоминать под случай Стася. Пахло спиртом, кедром его парфюма и малиной, которой, как он понял, пахло теперь везде, где она находилась больше часа, даже после ее ухода. Почему этот запах так знаком ему? Может, он любил в детстве малину. Хотя следует быть честным, даже в детстве он любил только науку. Его воспитали ее любить.

— Она невыносима, — продолжил он. — Она три часа обсуждает котировки акций своего отца.

— Она ваша невеста!

— Она одобренный инвест-проект моей матери, Стася. Не путайте термины.

Он не понимал, зачем сказал это. Да и вообще, он сказал это впервые вслух, даже с родителями это так не называл. Это были те слова, которые можно было знать но нельзя было говорить.

Она подняла брови. Потом положила планшет на стол, аккуратно, на подставку. Он отметил это, и ему стало на полградуса теплее, несмотря на ящик со льдом. Она подошла ближе и присела на корточки прямо в туман, чтобы смотреть ему в лицо снизу вверх.

— Послушайте. Вы шарахаетесь от нее уже две недели. Даже я это вижу, а я смотрю на вас только в рабочие часы. — Он хотел возразить, что это не так. Они проводили рядом не только рабочее время но и все свободное. Но промолчал. — Она не дура, Лазарев. Она выросла в той же банке с пауками, что и вы. Если она заподозрит, что с вами что-то не так, она начнет копать. А если начнет копать, докопается. И тогда полетим мы оба. Вы в свою золотую клетку. А я туда, где меня могут найти.

Последние слова она сказала тише. Артур не знал, кто должен ее найти. Знал только, что это слово, «найдут», она произносила так же, как некоторые его коллеги произносили слово «рак».

— Поэтому, — продолжила она уже прежним тоном, — вы пойдете. Выучите вот эти три блока. Просто вызубрите и все. Здесь базовая репликация, здесь теломераза, здесь пара свежих статей, которые она могла читать. Я буду на связи. Если провалитесь, переводите разговор на свадьбу. Или на свадебное путешествие. Женщины вроде нее могут говорить о Мальдивах часами, это безопасная тема.

— Вы предлагаете мне обсуждать с Викторией свадебное путешествие.

— Я предлагаю вам помочь нам выжить.

Артур долго смотрел на нее.

Три ночи. Три ночи подряд он не спал, закрывая за Соболевым его полимер, дозировки, протокол. Выверял то, что человек с тремя докторскими выверил бы за неделю, а человек с чужими знаниями выверял методом проб и ошибок и бессонницы. Он делал это для того, чтобы у Соболева не осталось ни одного повода приходить к ней, звать ее, дышать тошнотворным бергамотом ей в затылок. Он ни разу не сказал ей, чего это стоило.

А теперь она сидела на корточках в тумане сухого льда и отправляла его на ужин к Виктории.

Внутри что-то неприятно сжалось. Не боль и не злость. Что-то третье, чему у Артура не было названия. Оно напоминало ощущение, когда отправляешь рукопись в журнал и получаешь ее назад с пометкой «не соответствует тематике».