Тарелка в руке.

Она заворожено смотрела вверх.

За все годы в центре Артур ни разу не видел, чтобы кто-то в этом ресторане поднимал голову. Прозрачная крыша впускала внутрь все небо, и сияние над залом дрожало зеленым и фиолетовым живое, огромное. Но для людей в этом зале оно было фоном, заставкой на мониторе, белым шумом за деньги. Никто не смотрел наверх.

А Стася стояла, запрокинув голову, приоткрыв рот. Весь зал вокруг нее двигался, жевал, продавал, покупал. Она одна была неподвижна, и неподвижность эта была не как у мертвых образцов, а как у тех, кто слишком жив, чтобы суетиться.

Артур не понимал, почему не может отвести взгляд. Он видел сияние тысячи раз. Он не видел ни разу, как на него смотрят, каким может быть взгляд той, кто смотрит.

— Артур, дорогой! — Виктория возникла рядом и взяла микрофон у квартета.

Он помнил, как она постучала ногтем по микрофону. Как зал затих. Как она произносила, лучась улыбкой, в которой не было ни грамма натурального, кроме зубов: «Мы с Артуром счастливы сообщить, что весной…» Дальше были аплодисменты, вспышки, чьи-то поздравления и хлопок по плечу, от которого расплескалась вода в бокале.

Предложения он не делал. Ни весной, ни зимой, никогда. Даты не обсуждались ни с ним, ни в его присутствии. Кто-то за него просто решил, что весна подходит, а он узнал об этом вместе с японскими инвесторами. Неожиданная злость поднялась в нем так же, как на докладе: горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная.

И он сделал то, чего не сделал бы никогда прежде. Ни о чем не думая он стал искать глазами лаборантку.

Зачем, он не знал. Ему нужно было увидеть ее лицо, просто понять, слышала ли она те же слова. Какую реакцию он надеялся найти, какая переменная ему требовалась, он не сформулировал ни тогда, ни потом. Он просто искал ее в зале так, как ищут выход в задымленном помещении.

Он нашел ее в отражении стекла. Стася стояла на застекленном балконе, одна, в своем черном платье, прислонившись лбом к стеклу, за которым лежала белая пустота.

Японский инвестор говорил что-то о логистике в Осаке. Артур не дослушал. Он снял с плеча руку Виктории. Мать что-то сказала ему по-русски, тихо и отчетливо, так, как она говорила, когда ему было девять и он собирался уйти с приема в библиотеку. Он не ответил. Он пошел через зал, мимо инвесторов, мимо спирали, мимо лаборантки Соболева, тянувшей к нему руку. Двадцать шагов. Он всегда останавливался перед дверью, всю жизнь, он не знал почему. Остановился и в этот раз. Секунда. Две.

Он открыл дверь.

На балконе уже стояла Кира Бельская с пустым бокалом. У ее ног лежал огромный шоколадный кот и смотрел на Артура с кровожадным любопытством. Стаси не было. Он успел заметить, как в противоположной двери мелькнул край черного подола.

— Опоздали, Лазарев, — пропела Кира, не оборачиваясь. — Упорхнула, едва вы коснулись ручки. Поздравляю с весной, кстати. Ну, вы понимаете что я имею ввиду.

Он постоял на балконе, пытался вспомнить, что собирался сказать, когда шел сюда. Какую фразу, какой вопрос. И не мог. Там было пусто, как на слайде без данных. Он не знал, зачем шел. Знал только, что должен был идти, бросив японских инвесторов, мать и невесту.

А еще он был рад, что она сбежала. Потому что, окажись она на балконе, ему пришлось бы что-то сказать. А сказать было нечего. Или было нечто такое, для чего у него не существовало слов. Только ощущение.

— Вы ее напугали, — лениво добавила Кира, а ее кот зевнул. — Хотя, может, и не вы. В зале сейчас есть кое-кто пострашнее.

Он проследил за ее взглядом. Виктория стояла у спирали с микрофоном в опущенной руке и смотрела на балкон. Тональный крем, нанесенный профессионалом, не мог замаскировать того, что у нее было на лице. Ярость.

Уже в лифте мать сказала всего одну фразу, глядя на свое отражение в зеркальной стене: «Ты унизил нас при японцах». Отец сказал на одну фразу больше, чем обычно говорил сыну за месяц: «Ланские — это Азия, Артур. Азия — это будущее. Не порть будущее.»

В ту ночь Артур не спал и ощущал точку на груди.**

**[Прим.автора: Включаем наши телепорты, и возвращаемся в настоящее, вжух!.]

— Нет, — наконец, ответил он. — Я не злюсь из-за весны.

Это было правдой. Он злился, но не из-за весны. Причину злости он формулировать не стал.

Виктория встала. Поправила пояс халата, который так и не пригодился, и посмотрела на него сверху вниз. Этот взгляд он видел у матери, когда повар подавал блюдо не той температуры.

— Тогда слушай, милый. — Голос стал приторно ласковым. — До Рождества ты объявишь о помолвке. Официально. С кольцом, при твоих родителях и моих. Со всем, что полагается. Если нет, я поговорю с Игорем Всеволодовичем.

— О чем ты хочешь поговорить с отцом?

— О твоем странном поведении. О том провальном докладе. О том, что ты бегаешь от меня по всему центру, как от налоговой. И о том, что ты водишь дружбу с прислугой из цоколя. — Она произнесла «прислугой» медленно, с удовольствием, как произносят название дорогого вина. — Мне доложили, что ты туда спускался! Твой отец, как мне кажется, будет очень внимателен к этой информации. Особенно накануне подписания документов по финансированию финальной фазы.

Артур смотрел на нее: на безупречную кожу, под которой медленно разрушался роговой слой, на идеальную улыбку без искренности и на угрозу, выверенную до мелочей.

Отказать он не мог. Проект длился десять лет, в нем было пятнадцать процентов, и теперь началась финальная фаза. Если отец узнает хотя бы часть правды, то одним звонком закроет проект. Все ради репутации.

— До Нового года, — сказал Артур.

— До Рождества.

— До Нового года, Виктория. Мне нужно закончить квартальную отчетность. Одна неделя тебя не разорит.

Она задумалась, подсчитывая выгоду.

— До Нового года, — согласилась она. — Но ни минутой позже. И, Артур… — Она уже стояла в дверях, а шелк ее платья мерцал в полумраке.

— Передай своей поломойке, чтобы не путалась под ногами. Не хотелось бы пересматривать ее заявку на допуск.

Дверь закрылась бесшумно, как и полагалось на этом ярусе.

Артур лежал и смотрел в потолок. Палец снова был на груди, между третьим и четвертым ребром.

Пусть отправляет сколько угодно запросов на пересмотр, он оспорит каждый.

На общий обед в тот день он шел через холл. Корнилов зачастил и снова почтил столовую своим присутствием, и значит, снова предстояло сидеть вперемешку, изображать товарищество и есть то, что сегодня выбрал шеф. Хорошо хоть завтрак и ужин не превращали в эту пытку.

Холл пах мокрым мрамором от фонтана и оранжерейными лилиями в горшках. Сквозь арочное окно лилось тусклое полярное полуденное небо, серо-синее, без солнца, и в этом свете алые бархатные портьеры вокруг клетки Лорда Генри выглядели особенно нелепо. Кто в этом центре решил, что попугаю необходим бархат? Артур допускал, что знает ответ: тот же человек, что заказал для зала собраний кресла из ореха, а в ресторан — прозрачную крышу. Человек, для которого богатство должно было быть видно в каждом сантиметре вокруг. Тот, кто понял — деньги с собой в могилу не унести, и тратит их в этой жизни.

Лорд Генри сидел на жерди возле клетки и был не в духе. И особенно болтлив.

Мимо фонтана проходил ассистент с верхнего яруса, молодой, в белоснежном халате, с яблоком в руке. Нос он держал так высоко, что рисковал удариться о потолок.

— Отведай моей шпаги, нечестивец, или подай мне плод! — потребовал попугай.

Ассистент не повернул головы. Он надкусил яблоко. Хруст разлетелся под сводами, как выстрел.

— О, позор на седины моей матушки! — трагически взвыл Лорд Генри и захлопал крыльями. — Смерд!

Ассистент ускорил шаг. Кто-то у колонны прыснул.

Следом через холл торопливо прошла та самая лаборантка Соболева, София. Шла она со стороны лифтов верхнего яруса, хотя жила в цоколе. Волосы, обычно уложенные с тщательностью человека, мечтающего о лучшей жизни, были растрепаны, воротник халата подвернут внутрь. Лорд Генри повернул к ней голову с медлительностью судьи.