Давление в тот вечер было незначительным, продолжительность контакта не превышала двух секунд. На следующее утро он зачем-то осмотрел это место в зеркале ванной. Никакой гиперемии, никакой гематомы, эпидермис интактен. С медицинской точки зрения не произошло ничего. С любой другой точки зрения, которую он способен был сформулировать, тоже. И все же точка (не зрения) на груди помнила прикосновение так отчетливо, как не помнил его даже сам Артур. Это было ненаучно, и он ненавидел все ненаучное.

Иррационально, подумал он. И не убрал руку.

Дверь номера открылась без стука. Пропуск на его этаж был у пятерых: у него, у горничной уровня A, у службы безопасности, у директора и у Виктории Ланской. Горничная всегда стучала хоть и беззвучно и появлялась, когда он отворачивался, если он вызывал сам. Безопасность стучала громко, и звук этот не вызывал ощущения безопасности. Директор не приходил никогда. Значит, Виктория.

Она в облаке аромата Versace, таком густом, что его хотелось разбавить. На ней был халат из шелка цвета шампанского, завязанный так, чтобы развязаться от одного взгляда. Волосы уложены, лицо свежее и очевидно подготовленное, хотя до завтрака оставалось больше часа. Артур отметил, что периоральный дерматит под тональным средством стал менее заметен. Отметил и то, что пилинг она все-таки сделала, всего несколько дней назад, вопреки его совету.

— Ты рано, — сказала она и присела на край кровати,. — Я думала, придется будить.

— Меня не нужно будить.

— Знаю, милый. Твои внутренние часы. — Виктория улыбнулась и провела ладонью по шелку, от колена к бедру. — Твоя горничная, кстати, опять посмотрела мне в глаза, когда я выходила из лифта. Прямо в глаза, представляешь? Надо будет сказать управляющему. Эти люди совсем распустились с тех пор, как Корнилов открыл им холл.

Артур молчал. Ее рука скользнула к его руке, все еще лежавшей на груди, и накрыла ее. Ногти цвета остывшего шампанского. Холодные пальцы. Она наклонилась, и прядь ее волос коснулась его щеки.

Раньше он принял бы это так же, как принимал стейк из семги: без удовольствия, но и без сопротивления, потому что это ему нужно по статусу, потому что сопротивление требует сил, а силы нужны для работы. Раньше их встречи были частью соглашения, записанного в невидимых протоколах двух семей, и Артур относился к ним как к сверке отчетности раз в несколько дней. Но сейчас он взял ее за запястье и снял ее руку со своей. Аккуратно, как снимают пипетку со штатива.

— Не сегодня.

Виктория выпрямилась. Секунду она смотрела на него, и ее лицо ничего не выражало, потому что умело ничего не выражать.

— Не сегодня, — повторила она. — Интересно. Сегодня, вчера и позавчера тоже «не сегодня». Ты заболел?

— Нет.

— Устал?

— Нет.

Артур и сам не знал ответа. Он честно перебрал варианты, как перебирают реактивы на полке: усталость исключена, он спал шесть часов двенадцать минут; физиологических нарушений нет, чек ап был идеален; стресс присутствовал, но стресс не мешал ему раньше. Ни одна переменная не объясняла результат. Он смотрел на Викторию, безупречную, одобренную его матерью, и не хотел, чтобы она находилась здесь, на его покрывале. Причина не формулировалась.

Зато где-то на краю сознания, там, где не полагалось быть никаким мыслям, кроме рабочих, стояла точка чуть левее грудины. И тонкий голос, говоривший «Лазарев» так, будто это ругательство, прибереженное для особого случая.

— Это из-за фуршета? — спросила Виктория. Голос ее похолодел ровно на столько градусов, на сколько полагалось по ее внутреннему регламенту. — Ты до сих пор злишься, что я объявила про весну?

Про фуршет Артур думал чаще, чем следовало. Думал о нем так, как думают о неудачном эксперименте, в котором одна переменная повела себя вопреки расчетам.*

*[Прим.автора: Сейчас мы надолго улетим во флешбек Артура. Более того, мы улетим в те события, которые нам уже известны, ведь мы были там со Стасей. Да, прямо посреди разговора переметнемся в воспоминания Артура.

Но, Дорогой друг, ты должен простить мне этот литературный грех, он честно во благо. Ведь так мы сильнее прочувствуем, каково было Виктории, которая все это время ждала ответа, и рядом с которой Артур действительно замер и улетел в воспоминания на несколько минут.

Все ради полного погружения, как говорится.]

Про себя он называл эти вечера Балом хищников.

Он ненавидел подобные мероприятия с семи лет. Именно тогда мать впервые поставила его на табурет посреди малой гостиной московского особняка, в костюме, сшитом по мерке, и велела рассказать гостям, чем отличается митоз от мейоза. Он рассказал. Гости аплодировали так, как аплодируют дрессированной собаке. Отец в тот вечер впервые положил ему руку на плечо, и Артур запомнил вес этой руки на всю жизнь: вес одобрения, которое нужно отрабатывать. С тех пор его регулярно ставили на табурет, только табуреты немного изменились, становились выше: благотворительные вечера, приемы фонда, открытия лабораторий. «Представлять семью.» «Общаться с инвесторами.» «Быть лицом бренда.» Он умел и ненавидел это делать. Эти две истины уживались в нем так же мирно, как «FoodH2O» и криопробирки в соседних холодильниках.

На зимнем фуршете он стоял у ледяной спирали. В руке он держал третий бокал минеральной воды ROI и считал минуты до момента, когда уход перестанет считаться неприличным. Этикет центра допускал уход через два часа сорок минут после начала. Прошло пятьдесят три.

Японские инвесторы вежливо кивали. Мать же демонстрировала таланты своего стоматолога.

— Артур, как молодой Маск, — говорила она по-английски с безупречным оксфордским произношением. — Такое же видение. Такая же смелость.

Артур чувствовал, как сводит челюсть. Маск строил ракеты, покупал социальные сети и публично ошибался в вещах, которые Артур считал базовыми. Сравнивать с ним человека, который десять лет собирал формулу по нуклеотидам, было все равно что сравнивать хирурга с человеком, громко режущим торт. Но инвесторы кивали, а мать сжимала локоть.

Потом подошел доктор Хан.

Сингапурский генетик был невысоким, седым на висках, с внимательными глазами, которые, казалось, ничего не оценивали, зато все запоминали. Представитель другого научного центра, не менее закрытого и не менее богатого. Все знали, что он приезжал переманивать генетиков и ради этой возможности инвестировал в «Генезис Фарм».

— Доктор Лазарев. Наслышан. — Рукопожатие было сухим и коротким. — Мы в Сингапуре вышли на одиннадцать и восемь десятых процента замедления на приматах. Любопытно было бы сравнить подходы. Вы ведь работаете через регуляцию гексануклеотидного блока?

Артур кивнул. Он знал, что работает через регуляцию гексануклеотидного блока. Знал так, как знают название города, в котором никогда не были, но не мог поддерживать разговор подробно. Хан ждал. Мать ждала. Инвесторы ждали, улыбаясь.

— Детали являются конфиденциальными, — сказал Артур. — Вы же понимаете.

— Разумеется, — ответил Хан. Улыбка у него была вежливой и совершенно азиатской, и Артур вдруг вспомнил другого азиата, другую сцену, другой проигрыш.

А затем Хан ушел к Олегу Ковалю. Коваль пожал ему руку двумя ладонями, как старому другу, и через плечо Хана посмотрел на Артура с улыбкой акулы, которая чует кровь за три километра.

Это была змеиная яма, только змеи в ней носили Brioni и Prada, а вместо шипения звучал джаз. Каждый в этом зале кого-то покупал или продавал себя. Марк Соболев отцепил от локтя свою лаборантку, как бирку от новой рубашки, и уже целовал руку Виктории.

Шампанское лилось так, словно оно ничего не стоило. Для людей в этом зале оно действительно ничего не стоило.

И посреди всего этого стояла она.

Артур увидел Стасю случайно, в промежутке между плечом японского инвестора и спиной Хана. Скромное черное платье до колена. Такие платья надевают на собеседование или на похороны, туда, где главное — не выделяться. Волосы собраны кое-как, выбившаяся прядь.