Дима нашел ее в лаборатории Артура, в час, когда самого Артура там не было, а она сидела с его планшетом и вычищала для Марка очередной десяток ошибок, которые Лазарев подчеркнул красным, с пометками из серии «как так-то⁈ ведущий дерматолог? ведущий к незнанию?».

— Не многовато вокруг тебя небожителей? — нахмурился друг.

— О чем ты?

— Лазарев, Соболев, теперь еще Бельская с котом, я вас видел. Ты в цоколе теперь только спишь. И то не всегда.

— Дим, я работаю. Кстати, Бельская спрашивала о тебе…

— Стась, — перебил он, снял очки, протер их краем футболки, и она поняла, что сейчас будет серьезно. — Я знаю тебя десять лет. Я протащил тебя сюда. И я знаю, когда ты врешь. Что происходит?

Она открыла рот. Она хотела сказать. Правда хотела. «Нас с Лазаревым перемешало магнитной волной, я теперь знаю генетику, а он знает, какой у меня крем, и мы прячем это от всех, потому что нас выгонят, а мне нельзя, ты же знаешь, мне нельзя туда, назад. Ты ведь знаешь это как никто другой».

— Ничего, — сказала она. — Просто много работы. Правда.

Дима надел очки.

— Ладно, — сказал он тем голосом, которым говорят «неладно». — Я рядом. Если что.

Он ушел, и она поняла, что впервые за десять лет соврала человеку, который ее спас. И что этот самый человек имел доступ к любым логам и данным центра, и что если он захочет узнать, он узнает.

Марк тем временем стал появляться в лаборатории Лазарева. Не в часы Стаси, а в ее свободные, которые она тем не менее проводила с Артуром. Соболев все же вычислил ее расписание с той точностью, с которой не мог вычислить дозировку в собственной формуле. Заходил, улыбался, спрашивал что-нибудь про оборудование, стоял рядом, пока Стася заполняла опись, дышал бергамотом ей в затылок. Артур явно злился, но как люди, у которых лицо-заставка: тихо, в челюсть.

— Марк Павлович, у вас есть конкретный вопрос? — спросил он однажды, не отрываясь от учебника.

— Помилуйте, Артур Игоревич. Я, как и Настенька, просто провожу тут свободные часы. Пополняю знания по смежным проектам. Это же поощряется, верно? Могу, кстати, помочь. У меня свежий взгляд.

— Спасибо. Вашего взгляда здесь и так более чем достаточно.

Стася хихикнула. Только она и Артур понимали, что речь о косых расчетах Соболева, а не о его настоящих, фактических и физических взглядах.

— Как знаете. — Марк подмигнул Стасе и ушел, а Стася подумала: он никогда не приходил ко мне в цоколь. Ни разу за полгода. А сюда ходит через день.

Вечером она сидела в архивном блоке, ей хотелось оказаться там, где ее никто не сможет застать врасплох — уж слишком часто это стало происходить. Это было длинное помещение с низким потолком, где вдоль стен стояли шкафы с бумажными протоколами, которые никто не открывал, потому что все было в цифре, но регламент требовал хранить. Пахло бумагой и пылью, лампы горели тускло, желто, как в библиотеке ее детства, где они с братом прятались от дождя. Она любила это место. Здесь никто не ходил.

Перед ней лежал блокнот Марка. Кожаный, с тисненой монограммой, он дал его ей «для совместной работы»: «Пиши прямо туда, Настенька, мне так удобнее». И она сидела над раскрытой страницей с ручкой в руке уже полчаса и не могла написать ни слова.

Потому что вчера она посмотрела на свои конспекты по генетике, и ей показалось, что почерк меняется. Буквы стали уже, наклон ровнее, «т» с длинной палкой, как пишет он. Артур Лазарев. Она не знала, что можно проснуться однажды и обнаружить у себя чужой почерк. И если она напишет в блокнот Марка этими новыми буквами, все запутается окончательно.

А что от нее останется настоящей?

Если не почерк, не дерматология, не воздушные замки с фамилией Соболева, то что? Кто она для этого места, если у нее даже буквы чужие? Лишь человек, который прячется для сохранности своей жизни. Но для чего ей эта жизнь?

И она вдруг заплакала, закрыв лицо руками, боясь накапать на явно дорогой кожаный блокнот.

Дверь открылась.

— Стася, я вас искал, — прозвучал чуть запыхавшийся голос Артура. — Нужно сегодня пройти третий блок, я, кажется, нашел несоответствие в данных за второй год испытаний. Вам следует перепроверить, и…

Она убрала руки от лица, подняла покрасневшие глаза. Зачем прятать лицо? С ним в этом нет смысла. Он стоял в дверях и смотрел на планшет, не на нее. Как всегда видел лишь свою работу, свои цифры, планы, амбиции. Но не людей. Не ее.

— … если мы не сверим до завтра, не успеем подготовить отчет, а Корнилов…

— Артур.

— … просил его к пятнице, и я хотел обсудить вашу схему регенерации, там есть точка, где…

— Артур, оставьте меня в покое.

Золотой мальчик наконец поднял глаза. Она не знала, что он увидел, потому что он ничего не отметил про глаза, про нос, про то, что у нее в руках блокнот, который он точно узнал.

— Мне казалось, мы договорились о…

— У меня есть и другая работа! — Она встала так резко, что стул поехал. — Есть Марк и мои обещания. Есть мой проект, маленький по финансированию, но мой! Я не могу все время тратить на ваши теломеры! Я не… я не центрифуга, мы это проходили! А еще я не высыпаюсь, чертов матрас иногда хочется просто сжечь к чертям собачьим!

Он стоял и молчал. И это было хуже всего: он не спорил, он, видимо, просто не понимал происходящее, потому что явно не умел. Он смотрел на нее так, как смотрят на прибор, который выдает неверные данные, и ищут, где ошибка.

— Хорошо, я вас понял, — сказал он наконец. — Завтра.

И вышел.

Стася села обратно, взяла блокнот Марка и все-таки написала в нем одну строку. Формулу, которую он просил, переписала с подготовленной распечатки Артура. Своим новым, чужим почерком.

Библиотека для нижнего яруса была одна на весь цоколь и называлась «гостиная», потому что там стояли два продавленных дивана, чайник, кофемашина времен царя Гороха и три стеллажа с книгами, которые кто-то когда-то привез, кто-то оставил, а кто-то, судя по закладкам из фантиков, читал очень внимательно. Стася любила ее больше архива. Здесь пахло чьим-то чаем и старой бумагой, и никто не спрашивал, почему у тебя красные глаза. Пару дней назад тут была самая настоящая вечеринка, потому что случилось то, что объединило многих незнакомых между собой или же, того хуже, конкурирующих людей. Кто-то сверху наконец услышал мольбы кого-то снизу и лоббировал их интерес в плане замены матрасов. Абсолютно каждому жителю нижних ярусов сменили матрас, и теперь в том числе и Стася, имели шанс выспаться — если на то было время.

А сейчас она сидела со своим личным (а не библиотечным) «Крампусом» Брома в обеденный перерыв, ела из контейнера рис с курицей, который сварила сама на цокольной кухне, и следила за тем, как рогатый бог рождества разносит городок. В детстве они с братом читали подобное вслух друг другу под одеялом с фонариком. Ему было страшно, она говорила, что ей тоже, чтобы не было обидно. Но они все равно читали. В новую жизнь Стася вступила с его привычкой: бояться, но читать дальше.

И с еще одной: чаще оборачиваться на шаги в коридоре. Но это уже не от брата. Это от другого человека, который три года подряд учил ее, что шаги за спиной это не всегда мимо.

Стася проморгалась, загребла ложку риса, с удовольствием отправила в рот и всем своим естеством углубилась в чтение.

— Настенька! — Марк вошел в гостиную так, как входят в место, где никогда не были и не собирались: брезгливо оглядев диваны, чайник, стеллаж и ее с книгой одним взглядом, в котором читалось «как мило», где у «мило» есть свои кавчки. Он посмотрел на обложку Брома, на рогатого, на кровь, и чуть заметно сдвинул брови, как смотрят на брошенный мимо урны фантик. Потом вдруг наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, словно он всегда так делал и это было в порядке вещей. Сердце было замерло, но тут она увидела, как дернулся его нос. Реакция на ее запах — малиновый щербет. Он всегда так морщился, а она всегда надеялась, что показалось. Как вообще можно не любить запах малины? Это как не любить щенков, или котят. Как говорят в народе — у таких людей нет сердца.