Шёл прямо в эту вонь, как на запах жареного.

Дурак.

Большой дурак.

Лачуга стояла в самом конце грязного переулка, куда даже крысы боялись соваться. Стены покосились, крыша провалилась, вместо двери — рваная циновка, за которой клубилась тьма.

Не просто темнота. Тени.

Живые. Голодные.

Я рванула вперёд, врезалась в невидимую границу на пороге и зашипела от боли. Здесь было столько нечисти, что воздух звенел от напряжения. Моя теневая сущность сжималась, понимая — здесь я не главная. Здесь я — добыча.

Но он уже шагнул внутрь.

И я за ним.

Пусть меня сожрут, но я не оставлю его одного.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло так, что желудок скрутило узлом. Гниль, кровь, старое мясо и ещё что-то — то ли ладан, то ли отрава.

Я прижалась к его ноге невидимой тенью, заслоняя от того, что шевелилось в углах.

Они были везде.

Тени с красными глазами. Духи, облепившие стены, как плесень. Что-то большое в углу, дышащее с присвистом. И в центре всего этого — она.

Старуха.

Сидела на куче тряпья, скрестив ноги. Глаза её горели болотным светом в темноте, кожа свисала складками, длинные седые космы пахли тиной. Рот — чёрная дыра с редкими жёлтыми зубами.

— Драконоубийца, — прошамкала она. Голос был как скрежет камня по стеклу. — Что ты в мой дом привёл?

Я замерла.

Она видит меня. Даже здесь, в темноте, даже невидимую.

— Пахнет... странно... — старуха потянула носом, принюхиваясь. — Грушей... кровью... смертью... нечистью.

Она уставилась прямо на меня. Глаза её сузились, потом расширились, и вдруг она расхохоталась — жутким, каркающим смехом.

— О, забавно! Ты привёл нечисть, драконоубийца! Прямо в мой дом, к моим деткам! — она обвела рукой тьму, и в ответ раздалось шипение. — Часть твоей боли и злости обрела облик... Какая мерзкая.

Я вжалась в пол.

— А пасть закрыта, чтоб не болтала? — старуха наклонилась, вглядываясь в меня. Я почувствовала, как её тени тянутся ко мне, щупают, лижут. — Умно. Такие часто всякую дрянь вываливают. Проклятия-говорунчики хозяев до инфаркта доводят.

Она откинулась назад, довольно жмурясь.

— Десять золотых, драконоубийца. И я сделаю так, что её не станет. Мои духи сожрут её за секунду. Даже не пикнет.

Я вздрогнула.

Посмотрела на него.

Шэйн стоял посреди этого кошмара, сложив руки на груди, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Только желваки ходили.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мне нужно не убить. А нити снять.

Старуха замерла.

— Нити снять? — переспросила она медленно. — Зачем?

Шэйн молчал.

— Драконоубийца, — старуха поднялась с тряпья, и я увидела, что она горбата и страшна, как смертный грех. — Ты же сам свою боль прятал и затыкал. Вот она и молчит. И вечно молчать будет. Радуйся.

Она подошла ближе, обошла его кругом, разглядывая, как товар на рынке.

— Радуйся, что тебе не нашептывают на ухо все твои грехи, страхи и ошибки. Не причиняют боль каждый миг. Она немая — она идеальное проклятие. Терпит, молчит, не жалуется. Таких поискать.

Шэйн не двигался.

— И так и быть, — старуха остановилась прямо перед ним, заглянула в глаза. — Пять золотых... и ночь со мной. И проклятие исчезнет прямо сейчас.

Я застыла.

— По одежке видно, что дела твои сейчас плохи, — усмехнулась она, обнажая жёлтые зубы. — Золота нет. А я, может, и стара, но умею многое. До сих пор мужики приходят. Специально. Потому что после меня — забывают всё. И боль, и страх, и проклятия.

Она протянула скрюченный палец, ткнула Шэйна в грудь.

— Ну так что? Убить тварь и развлечься? Выбирай, красавчик. Только быстро — мои детки голодны, а твоя тень вкусно пахнет.

Тени зашевелились активнее. Красные глаза зажглись в темноте со всех сторон.

Я смотрела на него.

Ждала.

Что он выберет? Убить меня за пять золотых и ночь с этой... этой мерзостью? Или...

— Ты глухая? — вдруг спросил Шэйн.

Старуха моргнула:

— Чего?

— Я спросил: ты глухая? Или просто тупая?

Он шагнул вперёд, и тени шарахнулись от него. Даже они чувствовали — этот человек опасен.

— Я сказал: нити снять, а не убить. И не ночь с тобой, старая ты карга. Мне нужно, чтобы она заговорила. Чтобы нитки эти чёртовы исчезли. Сделаешь — заплачу сколько скажешь. Хоть десять золотых, хоть двадцать. Найду. А нет — так и скажи, я пойду дальше искать.

Старуха отступила на шаг.

Впервые за всё время она выглядела растерянной.

— Ты... ты хочешь, чтобы она говорила? — переспросила она. — Зачем? Чтобы проклятие начало тебя жрать по-настоящему?

— Она меня не жрёт, — отрезал Шэйн. — Она меня спасает. И я хочу слышать её голос.

Тишина.

Даже тени замерли.

Я смотрела на него из темноты и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Не больно. Скорее... тепло. Огромное, всепоглощающее тепло.

Он хочет слышать меня.

Он правда хочет.

— Чокнутый, — выдохнула старуха. — Ты чокнутый, драконоубийца. Такое только безумцы делают. Свою боль голосом наделить — это же...

— Ты сделаешь или нет?

Она долго смотрела на него. Потом перевела взгляд в темноту, туда, где стояла я.

— Выйди, — приказала она. — Покажись.

Я не двигалась.

— Выйди, я сказала. Хочешь голос — покажись.

Я шагнула вперёд.

Из темноты в круг тусклого света, пробивающегося сквозь щели в крыше.

Маленькая, хрупкая, с чёрными пятнами засохшей крови на боку. Глаза огромные, губы стянуты красным шёлком.

Старуха смотрела на меня долго, очень долго. Потом хмыкнула.

— А она... ничего, — сказала она неожиданно. — Для проклятия — прямо красавица. Ты, драконоубийца, видать, постарался, когда боль копил. Такие только от сильных чувств рождаются.

Она подошла ко мне, протянула руку. Я не отшатнулась — только сжалась внутренне.

Пальцы старухи коснулись ниток.

— Магия принцесс, — пробормотала она. — Древняя. Кривая работа, но древняя. Снять можно. Но не здесь. И не даром.

Она повернулась к Шэйну:

— Тридцать золотых. В ночь полнолуния в месте, которое я укажу. И кое-что ещё...

— Что?

Старуха усмехнулась:

— Ты должен сам захотеть услышать то, что она скажет. Правду. Всю. Даже самую грязную, самую страшную. Когда нитки спадут, она не сможет врать. И ты не сможешь не слышать. Твоя боль заговорит твоим же голосом. Выдержишь?

Шэйн посмотрел на меня.

В темноте, в этом вонючем логове, полном голодных теней, наши взгляды встретились.

— Выдержу, — сказал он. — Она моя. Я всё выдержу.

Старуха покачала головой:

— Чокнутый. Ладно. Через месяц — полнолуние. Приходите к старому храму на Змеиной горе. Там и сделаем. А сейчас — проваливайте. Мои детки нервничают, когда такие, как вы, долго тут стоят. Слишком вкусно пахнете друг другом.

Она махнула рукой, и тени расступились, открывая проход к двери.

Я скользнула в темноту за ним, но на пороге обернулась.

Старуха смотрела на меня.

— Береги его, девочка, — сказала она тихо, одними губами. — Таких, как он, мало. И таких, как ты, — тоже. Редкая вы парочка.

Я кивнула.

И вышла в ночь.

Глава 10: Плохой план

Шэйн Лоро

Гостиница называлась «Толстый краб» и полностью не оправдывала своё название — воняло тухлой рыбой, крабов тут отродясь не видели, а толстым был только таракан, пробежавший по стене, когда мы вошли.

Комната стоила пару медяков за ночь. Соответственно и выглядела: футон с пятнами, стол на трёх ножках, под четвёртую подложена щепка, и зеркало.

Целое зеркало.

Я повесил на него сумку, чтобы не видеть своё помятое лицо, и плюхнулся на футон. Пружины жалобно скрипнули.

— Ну что, Моник, — сказал я в пустоту. — Нам с тобой надо прожить месяц и не сдохнуть. Неплохой план, да?

Она появилась в углу.

Не в зеркале — в углу, живьём. Силуэт, сотканный из теней, с чёрными пятнами на боку там, где раны до конца не затянулись. Видимо, ночью ей легче быть физической.