Я зажимаю раны сильнее.

Боль пульсирует в такт сердцу.

— Я не могу, — жестами отвечаю я. — Убью.

— Подожди, — старик наклоняется ближе. — Ты плохо слушала. Я сказал — когда проклятие ранено, оно голодает и может убить. Но если хозяин сам тебя примет... если он сам откроется... проклятие может пить иначе. Не убивая. Питаться не болью, а чем-то другим.

Чем?

— Любовью, — старик пожимает плечами. — Не смотри на меня так. Я сам в это не верю, но легенды ходят. Если проклятие и хозяин связаны не только болью, если есть что-то ещё... они могут стать чем-то большим. Но это риск. Если он не примет — ты высосешь его досуха раньше, чем успеешь моргнуть.

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором — он. Сидит на полу среди осколков, пьяный, окровавленный, злой. Орёт моё имя. Швыряет бутылки.

И в этом крике — не ненависть.

Тоска.

Он тоскует по мне.

Дурак. Великий убийца драконов, циничный генерал, который ненавидит весь мир — тоскует по своему проклятию.

— Он... звал? — показываю жестами.

— Всю ночь, — кивает старик. — И сейчас зовёт. Не переставая. Ты слышишь?

Я прислушиваюсь.

Сквозь толщу миров, сквозь тьму, сквозь голодное шипение теней пробивается его голос.

— Моник... вернись... тварь ты немая... я не разрешал... слышишь... Моник...

Грубый. Хриплый. Пьяный.

Самый прекрасный голос в мире.

Я открываю глаза.

Смотрю на старика.

— Я попробую, — показываю я.

— Умрёшь, — предупреждает он. — Или его убьёшь.

Киваю.

Знаю.

Поднимаюсь, пошатываясь. Чёрная кровь течёт по ногам, собирается в лужицу подо мной. Тени шарахаются — моя кровь жжёт их. Потому что в ней он. Его сила. Его ярость. Его жизнь.

— Девочка... — старик качает головой. — Дура ты.

Улыбаюсь.

Сквозь нитки. Глазами.

Знаю.

И шагаю в пустоту.

Тьма смыкается надо мной, разрывает на части, собирает заново. Миры скользят сквозь тело, оставляя ожоги. Я лечу сквозь боль, сквозь страх, сквозь голод, который рвёт внутренности, требуя вернуться и пить.

Я лечу к нему.

Потому что он зовёт.

Потому что даже если я убью себя — я хочу умереть рядом.

Я хочу видеть его лицо.

В последний раз.

Хотя бы в отражении.

Глава 5: Чёрный угол

Моник

Тьма выплюнула меня в самый тёмный угол комнаты, и я благодарна ей за это. Здесь, за старым комодом, куда не достаёт свет одинокой свечи, меня не видно.

Не видно.

Значит, не будет этого взгляда, полного ненависти. Не будет криков. Не будет очередной бутылки, летящей в моё отражение.

Я просто постою здесь. Посмотрю на него. В последний раз.

Он спит.

Уткнулся лицом в стол, разметав руки среди пустых бутылок и осколков. Кимоно пропиталось саке и кровью — его кровью, из порезанных ладоней. Он даже не перевязал их. Дурак.

В комнате разгром. Всё, что могло давать отражение, разбито, перевёрнуто, расшвыряно. Он искал меня. Он звал.

А я стояла там и слушала.

Чёрная кровь всё ещё течёт из ран на боку. Медленно, но безостановочно. Она заливает пол подо мной, впитывается в старые доски, оставляя тёмное пятно, которое уже не оттереть.

Утром слуги найдут его спящим среди этого кошмара.

И найдут чёрное пятно в углу.

Пятно, которое когда-то было проклятием. Которое когда-то пыталось быть чем-то большим.

Голод рвёт меня изнутри.

Я даже не знала, что проклятия могут так хотеть есть. Это не похоже на человеческий голод. Это дикое, животное чувство, когда всё внутри сворачивается в тугой узел и требует только одного — пить.

Пить его.

Он так близко. Всего несколько шагов отделяют меня от него. Я чувствую тепло его тела даже на расстоянии. Слышу, как бьётся сердце. Медленно, ровно — пьяный сон без сновидений.

Одна капля его крови. Один глоток его жизни — и мои раны затянутся. Я снова стану целой.

Я делаю шаг вперёд.

Останавливаюсь.

Нет.

Нельзя.

Если я начну пить — не смогу остановиться. Голод слишком силён. Я высосу его досуха, пока он даже не проснётся, и только утром слуги найдут не чёрное пятно в углу, а мёртвое тело за столом.

Этого не будет.

Я не для этого возвращалась.

Я прижимаюсь спиной к стене, вжимаюсь в угол, становлюсь как можно меньше. Чёрная кровь капает на пол — кап, кап, кап. Тихий звук, почти неслышный, но мне кажется, он гремит, как набат.

Он шевелится во сне.

Хмурится. Что-то бормочет.

— Моник...

Моё имя.

Он зовёт меня даже во сне.

Сжимаюсь сильнее, вцепляюсь ногтями в собственные руки, чтобы не поддаться искушению подойти ближе. Ногти входят глубоко, но боли нет. Только голод. Только жажда.

Я смотрю на него.

Рассматриваю каждую чёрточку. Шрам на скуле — память о том драконе. Тёмные круги под глазами — он давно не спал нормально. Грубые ладони, которые держали меч, убивающий драконов... и которые сегодня держали меня. Когда я умирала на камнях, он прижимал меня к себе.

Вспоминать об этом больно.

Потому что это было тепло. Настоящее. От него.

А теперь я стою в углу и умираю, потому что не могу взять ещё.

— Дурак, — шепчу я одними губами. — Зачем звал? Зачем тебе тварь, которая тебя убивает?

Во сне он снова бормочет:

— Не смей... уходить... я сказал...

Улыбаюсь сквозь нитки.

Даже во сне командует. Генерал.

Чёрная кровь течёт всё быстрее. Ноги подкашиваются, и я сползаю по стене вниз, сажусь прямо в лужу, которую сама же и натекла. Холодно. Здесь, в мире людей, холодно по-другому. Не так, как в мире теней. Здесь холод пронизывает, а там — просто пустота.

Я закрываю глаза.

Голод чуть отступает, когда я не смотрю на него. Когда прячусь в темноту под веками. Там, внутри себя, я могу представить, что мы просто сидим рядом. Он пьёт своё саке, а я смотрю. Как всегда.

Как раньше.

Когда он ещё не знал, что я могу быть физической. Когда я была просто отражением, которое бесило, но не убивало.

Вспоминаю, как он назвал меня Моник.

Тот вечер в борделе. Пьяный, злой, после неудачной охоты. Я появилась в зеркале, и шлюха заорала. А он посмотрел на меня и вдруг расхохотался. Страшно так, надрывно.

— Даже у твари должно быть имя, — сказал он. — Будешь Моник. Чтобы я знал, кого посылать, когда ты снова вылезешь из теней.

Я не обиделась.

Мне имя понравилось. Оно было моим. Только моим. Он дал мне его сам. Не принцесса, не проклятие, не кто-то ещё. Он.

С тех пор каждый раз, когда он кричал «Моник, тварь!», я чувствовала что-то тёплое внутри. Словно погладил.

Глупая.

Какая же я глупая тварь.

Открываю глаза.

Он спит. Свеча догорает, оплывая воском на стол. Тени в комнате сгущаются, и в этих тенях я почти не видна. Скоро стану совсем невидимой. Скоро стану просто пятном на полу.

Чёрным пятном.

Утром слуги будут гадать, что это — пролитое саке, грязь с улицы или кровь какого-то зверя. А хозяин гостиницы будет ругаться, что теперь полы перестилать надо.

Я улыбаюсь.

Простите, господин хозяин. Не специально я вам полы порчу.

Голод снова дёргает внутренности, и я зажимаю рот рукой, хотя кричать всё равно не могу. Нити держат крепко. Они не дадут мне закричать, даже если я буду умирать в муках.

Может, это и к лучшему.

Не разбужу его.

Пусть спит.

Пусть не видит, как его проклятие истекает чёрной кровью в тёмном углу. Пусть запомнит меня той, в зеркале — жуткой, с нитками, но целой. Не этой развалиной, которая даже стоять не может.

Веки тяжелеют.

Сознание уплывает, растворяется в темноте. Я чувствую, как мир теней снова тянет меня к себе, зовёт обратно. Там безопасно. Там не надо бороться с голодом. Там можно просто лечь и умереть, и другие тени сожрут тебя, и всё закончится.

Но я цепляюсь.

Пальцами за скользкий от крови пол. Смотрю на него сквозь мутную пелену.