Я отломил кусок лепёшки и, оглянувшись — никто не смотрит — положил на подоконник, в тень.

— Давай. Ты же можешь есть, когда никто не видит?

Она появилась на миг — тень, призрак, силуэт. Лепешка исчезла.

Я улыбнулся:

— Умница.

До вечера было время. Я сидел в зале, пил саке, слушал разговоры и ждал.

Моник была рядом. В каждом отражении, в каждой тени.

Глава 14: Пирс

Шэйн Лоро

Староста портового района оказался толстым, лысым и патологически жизнерадостным.

— Господин! Господин убийца драконов! — он тряс мою руку так, будто я уже спас город, прибил тварь и заодно женился на его дочери. — Какая честь! Какая удача! Если вы убьёте эту мерзость, я озолочу вас! И не только! Слава пойдёт по всему побережью! Песню сложат! В вашу честь!

— Песню не надо, — буркнул я, выдёргивая руку. — Золото давай. Десять, как договаривались.

— Будет! Будет золото! — закивал он. — Но сначала...

— Знаю. Сначала тварь.

Я развернулся и пошёл к пирсу, не слушая его причитаний.

Море пахло солью, водорослями и чем-то гнилым. Ветер гнал волны, набережная пустовала — рыбаки попрятались по домам, купцы убрали товары. Только пара пьяных бездельников дрыхла под навесом, да чайки орали над головой.

Закатное солнце красило воду в кровавый цвет.

Красиво.

Я вышел на пирс. Доски скрипели под ногами, кое-где прогнили — тварь, видать, уже подгрызала сваи. Впереди, у самого края, покачивалась на волнах небольшая рыбацкая лодка.

Она ходила ходуном.

Кто-то большой и тяжёлый рвал её днище.

И судя по запаху — уже успел закусить.

Кровь. Свежая, человеческая. Тяжёлый, сладковатый запах разносился над водой, смешиваясь с вонью серы и тухлой рыбы.

В лодке кто-то был. Фигура лежала неподвижно, свесив руку за борт. Рыбак. Пьяный или просто уснувший — теперь уже неважно. Он не шевелился и не орал, пока его лодку смачно жрали.

Мертвее не бывает.

Я вытащил меч. Хороший, драконий, проверенный. Лезвие тускло блеснуло в последних лучах солнца.

— Моник, — сказал я тихо, не оборачиваясь.

Она была здесь. Маленькая тень за моей спиной, почти невидимая в сгущающихся сумерках. Я чувствовал её холодок.

— Не смей вмешиваться, — приказал я. — И под когти бросаться. Ясно?

Отрицательный кивок.

Я рыкнул сквозь зубы. Бесполезно. Если она решит, что я в опасности, кинется спасать, как в прошлый раз. А там виверна была мелкая, а эта тварь... кто знает, что это за дрянь.

Значит, придётся убивать быстро. И осторожно. И убедиться, что она одна. Чтобы не было сюрпризов.

Я шагнул ближе к краю пирса.

Лодка ходила ходуном. Из-под днища торчало что-то длинное, гибкое, покрытое слизью. Хвост? Щупальце? Тварь возилась, выдирая доски, чтобы добраться до мертвеца.

— Эй! — крикнул я.

Тварь замерла.

— Слышь, медуза переросток! Свежатина пришла! Вылезай, жрать будем!

На миг всё затихло. Только волны плескались о сваи.

А потом вода взорвалась.

Тварь вылетела из-под лодки, опрокидывая её вверх дном. Мертвец полетел в воду — мне было плевать. Я смотрел на неё.

Змея. Нет, ящерица. Нет, чёрт знает что. Длинное, гибкое тело, покрытое чешуёй, но не обычной — склизкой, блестящей, как у рыбы. Четыре короткие лапы с когтями. Пасть, полная рядов зубов. И глаза — мутные, бельмастые, но горящие голодом.

— Красавица, — усмехнулся я. — Прямо невеста моей мечты.

Тварь зашипела, бросилась на пирс.

Я ушёл в сторону, пропуская удар. Когти врезались в доски, выдирая щепки. Я рубанул мечом по лапе — лезвие вошло, но неглубоко, скользнуло по слизи.

Чёртова чешуя.

Тварь взвизгнула, отдёрнула лапу, развернулась. Хвост хлестнул по воздуху — я пригнулся, и удар пришёлся по свае. Столб затрещал, пирс качнулся.

— Моник, не смей! — рявкнул я, краем глаза заметив движение тени за спиной.

Она замерла.

Тварь снова бросилась. Я встретил её мечом, целя в пасть. Лезвие вошло в нёбо, тварь дёрнулась, забилась, пытаясь сбросить меня. Я вцепился в рукоять, как клещ, и рубил, рубил, рубил, пока она не затихла.

Тяжело дыша, я выдернул меч из её башки и отступил на шаг.

Тварь рухнула на пирс, продавив доски, и сползла в воду.

— Готово, — выдохнул я.

Повернулся к тому месту, где стояла Моник.

Пусто.

— Моник?

Тишина.

Я похолодел.

Оглянулся — нет. На пирсе, в тенях — нет. В воде, в отражении — нет.

— Моник, твою мать, ты где?!

И тут я увидел.

Тень отделилась от моей собственной, скользнула по доскам и материализовалась в паре шагов. Моник. Живая. Целая.

Смотрела на меня огромными глазищами, полными ужаса.

— Жива, — выдохнул я. — Дура. Я же сказал — не лезь.

Она шагнула ко мне, прижалась. Дрожала вся.

Я обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как колотится её сердце.

— Всё, — сказал я. — Готово. Десять золотых наших.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

В её глазах было: «Ты сумасшедший».

— Знаю, — усмехнулся я. — Но ты же моя. Значит, тоже сумасшедшая.

Она улыбнулась. Сквозь нитки.

А на пирс уже бежали люди с факелами — староста, рыбаки, зеваки. Орали, махали руками, тащили золото и саке.

Я прижал Моник к себе покрепче.

— Исчезни, — шепнул я. — Не надо им тебя видеть.

Она кивнула и растворилась в темноте.

А я шагнул навстречу толпе, натягивая на лицо привычную циничную усмешку.

— Господин! Господин, вы герой! — орал староста.

— Золото тащи, — ответил я. — А геройство своё в задницу засунь.

Глава 15: Щедрость старосты

Шэйн Лоро

Толпа тащила меня по набережной, как героя. В руках у меня звенели монеты — десять золотых, обещанные за тварь. В ушах гудели восторженные крики. В носу — запах рыбы, моря и пота.

Староста, запыхавшийся, но счастливый, бежал рядом, размахивая руками:

— Господин! Господин герой! Пойдёмте в дом мой! Приведу вас в порядок! В тёплой воде искупаетесь, отдохнёте с дороги! Негоже герою города по гостиницам тесным с клопами ютиться!

Я хмыкнул. С клопами — это точно. В «Толстом крабе» их было дофига.

— Посмотрим, — буркнул я, но ноги сами повернули за старостой.

Дом у него оказался богатый — двухэтажный, с резными ставнями, настоящий особняк в портовом районе. Внутри пахло деревом, ладаном и жареным мясом. После вонючей гостиницы — рай земной.

Меня завели в главную комнату, усадили на подушки, сунули в руки саке. Я пил и ждал, что будет дальше.

А дальше началось представление.

Староста хлопнул в ладоши, и дверь разъехалась.

— Господин герой! — провозгласил он. — Позвольте отблагодарить вас по-настоящему!

В комнату вплыли женщины.

Первой шла жена старосты — пышная, накрашенная, в дорогом кимоно, с масляным взглядом. За ней — дочь, лет двадцати, тонкая, с длинными волосами, потупив глаза. Потом ещё одна — любовница, судя по наглой улыбке и вызывающему наряду. Потом...

— Господин, вот дочь моя старшая, — тараторил староста. — Вот жена моя, вот любовница моя. Вот ещё дочь, младшая, — он подтолкнул вперёд девочку лет семнадцати, которая покраснела до корней волос. — Семнадцать всего, но и её отдам, коли люба! Есть ещё семилетняя, если вы такое предпочитаете...

Я поперхнулся саке.

— А вот сестра моя! — староста вытащил из-за спины ещё одну женщину, постарше, но ещё крепкую, с хитрым прищуром. — Берите любую! Или всех сразу! Отблагодарить хотим!

Он развёл руками, сияя:

— Золота у нас нет, сами видите, только три золотых да пара серебрушек осталось. Но зато саке и женщины — ваши! Любую выбирайте!

Я смотрел на этот балаган и чувствовал, как в уголке зеркала за спиной старосты сгущается тьма.

Моник.

Она стояла там, в отражении, маленькая, бледная, с нитками на губах. Смотрела на меня.