В одном из них, самом мелком, мне померещилось движение.

Я вскочил, кинулся к нему, схватил, порезал пальцы, поднёс к свече.

Пусто.

Просто блик.

Или нет?

Я всматривался до рези в глазах, пока не понял — там только я. Безумный, пьяный, окровавленный мужик смотрит на себя в осколок и видит то, чего нет.

— Моник... — прошептал я, прижимая стекло ко лбу. — Где ты? Ты же не могла... Ты не имеешь права. Ты моё проклятие. Ты привязана ко мне. Навсегда. Так сказала та рукожопая сука. Так сказано в проклятии. Ты не можешь уйти.

Тишина.

Только свечи потрескивают и где-то вдали петух орёт, встречая рассвет.

— Ты должна быть здесь, — сказал я тихо. — Должна. Потому что без тебя...

Я не договорил.

Потому что без неё я снова один.

По-настоящему один.

Без молчаливого свидетеля. Без этого жуткого отражения. Без взгляда, который бесил, но который... был.

Столько лет я ненавидел её за то, что она напоминает мне о той принцессе. О предательстве. О том, что за добро всегда наказывают.

А она была не при чём.

Она просто родилась из моей боли. И всю свою нежизнь пыталась... что? Защитить? Согреть? Спасти?

Сегодня она спасла меня. В прямом смысле. Встала под когти виверны.

И теперь её нет.

Я допил последнюю бутылку, зажевал горлышко зубами и отшвырнул в сторону.

— Только попробуй не вернуться, — пообещал я темноте. — Я найду ту принцессу. Я вытрясу из неё, как вернуть проклятие. И если для этого нужно будет притащить тебя обратно через все круги ада — я притащу.

Я лёг прямо на пол, среди осколков, и закрыл глаза.

— Слышишь, Моник? Ты моя. Моя тварь. Моё проклятие. Я не отдам тебя даже смерти.

Перед тем как провалиться в пьяный сон, мне показалось, что в самом дальнем углу комнаты, там, где тени гуще всего, что-то шевельнулось.

Я улыбнулся.

— Вот так-то лучше, — прошептал я. — Сиди там. Я завтра... завтра разберусь.

И тьма приняла меня.

Глава 4: Голодные тени

Моник

Тьма.

Здесь нет зеркал. Нет отражений. Нет его лица, которое я могла бы украсть у стекла, чтобы чувствовать себя живой.

Здесь только тени. Густые, вязкие, они облепляют раны, и от этого боль становится глубже, въедливей. Чёрная кровь всё ещё сочится из боков, разрывая плоть, из которой я соткана.

Я в мире нечисти.

Пространство между мирами, куда уходят проклятия, когда их ранят. Куда уходят тени, когда им негде отражаться. Здесь нет света, нет звуков, только тихое, голодное шевеление вокруг.

Они чувствуют мою кровь.

Я слышу их. Других. Таких же, как я — порождённых чьей-то болью, чьей-то ненавистью, чьим-то отчаянием. Они кружат рядом, щупают тьму длинными пальцами, принюхиваются к моей слабости.

Свежая рана. Свежая кровь. Свежее мясо проклятия, которое посмело стать физическим, чтобы защитить своего хозяина.

Глупая. Какая же я глупая.

— Ты пахнешь жизнью, — шелестит кто-то слева. Голос похож на шорох опавших листьев. — Жизнью человека. Ты пила из него силу.

Я молчу. Рот зашит. Даже здесь, в мире теней, я не могу говорить.

— Она немая, — смеётся другой голос, справа. — Посмотрите на неё. Хозяин зашил ей рот, чтобы не кричала, пока он её мучил?

— Нет, — отвечает третий, и в этом голосе чувствуется старость. Древность. Я поворачиваю голову и вижу его — тень, такую густую, что она почти обретает форму. Старик. Сгорбленный, с длинными руками, почти до земли. Глаза горят тусклым болотным светом. — Это не хозяин. Это сбой. Сама природа проклятия дала трещину, когда рождало её. Видишь нити? Они не снаружи. Они изнутри. Она сама себя зашила, чтобы не навредить ему.

Я отшатываюсь.

Он видит. Он понимает.

— Не бойся, девочка, — старик присаживается рядом, и от него пахнет сыростью и забвением. — Я здесь дольше всех. Я видел тысячи проклятий. Тысячи тварей. Тысячи таких же, как мы.

Мы.

Я никогда не думала о себе как о «мы». Для него я всегда была одна. Его личная тварь. А здесь, в этой тьме, нас много.

И большинство — голодны.

— Ты ранена, — продолжает старик. — Сильно. Ты стала физической, чтобы защитить его. Это запрещено. Проклятия не защищают. Проклятия питаются.

Питаются.

Я знаю это. Каждое мгновение, проведённое рядом с ним, я тяну из него силу. Крохи. Самые малые, какие только можно. Я научилась брать ровно столько, чтобы не причинять боли. Чтобы он не чувствовал, что я рядом.

Но раны меняют всё.

Когда проклятие ранено, оно начинает голодать по-настоящему. Инстинкты просыпаются, звериные, древние. Тянет вернуться к хозяину и пить. Пить его боль, его жизнь, его кровь, пока он не высохнет, как мумия.

Пока не умрёт.

Поэтому я здесь.

Я забилась в самую глубокую тьму, куда только могла доползти. Я зажимаю раны руками, и чёрная кровь течёт сквозь пальцы, привлекая хищников.

Они кружат. Ждут. Чуют мою слабость.

— Ты долго не продержишься, — шепчет кто-то совсем рядом. Молодой голос, почти детский. Я вижу его — мальчик лет десяти, с пустыми глазницами и разорванным ртом. — Они съедят тебя. Ты вкусная. Ты пахнешь им.

Я зажмуриваюсь.

Думать о нём нельзя. Нельзя вспоминать его лицо, его голос, его руки. Каждая мысль о нём — это тепло, которое разливается внутри, но это тепло привлекает их ещё сильнее.

Они чувствуют связь.

— Он зовёт тебя, — говорит старик. — Я слышу. Сквозь миры. Он орёт, как раненый зверь. Ты нужна ему.

Открываю глаза.

Смотрю на старика, и в моём взгляде, наверное, столько боли, что даже он, древний и чёрствый, отводит глаза.

— Нельзя, — пытаюсь показать я одними жестами, потому что нити не дают сказать вслух. — Я убью его. Если вернусь сейчас — убью.

Старик кивает.

— Знаю. Но знаешь что, девочка? Он всё равно умрёт. Без тебя.

Я не понимаю.

— Мы, проклятия, — продолжает он, — мы не просто паразиты. Мы — часть хозяев. Нас вырвали из их боли, но мы — это они. Когда проклятие умирает, часть хозяина умирает тоже. Не сразу. Не быстро. Но необратимо. Он будет сохнуть. Болеть. Сходить с ума от одиночества, которое раньше заполняла ты.

Я мотаю головой.

Нет.

Этого не может быть.

Я не хочу ему вреда. Никогда не хотела. Я только...

— Ты только любила, — заканчивает за меня старик, и в его голосе звучит горькая усмешка. — Дура. Проклятия не любят. Проклятия ненавидят, мучают, пьют. А ты... ты сбой. Ты неправильная. Ты привязана к нему не болью — чем-то другим. И это другое сейчас тебя убьёт. Потому что ты выбрала его жизнь вместо своей.

По щеке течёт слеза.

Чёрная.

Я даже плакать могу только чёрным.

Вокруг смыкается кольцо голодных теней. Они уже ближе. Я чувствую их дыхание — холодное, пустое, вечное.

Мальчик с пустыми глазницами тянет ко мне руку. Длинные пальцы, почти когти, касаются моей щеки, стирают чёрную слезу, пробуют на вкус.

— Вкусно, — шелестит он. — Очень вкусно. Можно я съем тебя?

Я смотрю на него.

Маленький. Жуткий. Такой же была бы я, если бы проклятие принцессы родилось иначе? Если бы я стала настоящей тварью, а не этой... неправильной версией себя?

— Нельзя, — вдруг говорит старик и отталкивает руку мальчика. — Она не для вас.

Все тени замирают.

— Почему? — голодный шёпот со всех сторон.

— Потому что её хозяин — убийца драконов. Потому что он уже убил троих тварей сегодня, даже не вспотев. Потому что если она умрёт здесь, он придёт за нами. Всех найдёт. Всех уничтожит. Я знаю таких людей. Они не прощают, когда отнимают их.

Я смотрю на старика с удивлением.

Он защищает меня?

— Не смотри так, девочка, — он криво усмехается. — Я не добрый. Я просто старый и хитрый. Я чую его ярость. Она прожгла дыру в мирах, когда ты исчезла. Он сейчас там, в своём мире, крушит всё вокруг и зовёт тебя. И если ты не вернёшься, он и правда найдёт способ прорваться сюда. А нам тут такие гости не нужны. Живые люди в мире теней — это катастрофа.