Нет! Я видела тебя всего! Все эти годы! И люблю!

— Шэйн, — выдохнула я, когда слова наконец затихли.

Просто имя.

Он обнял меня.

И я заплакала. Навзрыд, как ребёнок, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки гладят меня по спине, по голове, по мокрым щекам.

— Прости, — прошептала я. — Прости, прости, прости...

— За что? — он отстранился, заглянул в глаза.

— За эти слова. За боль. Я не хотела...

— Знаю, — он вытер слёзы с моего лица. — Я знаю, что не хотела. Я видел.

— Я люблю тебя, — сказала я. Впервые — голосом. — Я всегда тебя любила. С первого дня. С первого отражения.

Он улыбнулся.

— Знаю, — сказал он. — И я тебя. Тоже с первого дня. Только доходило долго.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Смех получился хриплым, странным — непривычным для губ, которые никогда не смеялись вслух.

— Красиво смеёшься, — сказал он.

— Врёшь.

— Немного. Но привыкну.

Мы сидели в развалинах храма, обнявшись, а вокруг нас затихали тени. Старуха исчезла — то ли сбежала, то ли монах её прогнал. Монах стоял на пороге, смотрел на нас и улыбался.

— Ну что, внучок, — сказал он. — Принял боль?

— Принял, — ответила я за него.

Монах кивнул:

— Тогда живите. Долго и счастливо. Как в сказках.

— В наших сказках не бывает долго и счастливо, — усмехнулся Шэйн.

— Значит, теперь будет, — ответил монах и ушёл в ночь.

Мы остались одни.

Луна светила сквозь разбитую крышу, и в её свете я видела его лицо. Самое любимое. Самое родное.

— Шэйн, — позвала я.

— М?

— Я могу говорить.

— Знаю.

— Я могу сказать, что люблю тебя.

— Уже сказала.

— Я могу сказать это ещё раз.

— Говори.

— Люблю.

— И я.

— Люблю.

— Слышал.

— Люблю.

— Заткнись, — он улыбнулся и поцеловал меня.

Впервые — по-настоящему. В губы, свободные от ниток. Вкус крови, слёз и счастья.

Я задохнулась.

И поняла — это стоило всей боли.

Это стоило того, чтобы пройти через тьму, через голодные тени, через слова, которые резали без ножа.

Ради этого момента.

Ради него.

Ради нас.

Глава 24: Никогда

Шэйн Лоро

В гостиницу мы вернулись под утро.

Я нёс её на руках — маленькую, лёгкую, почти невесомую. Она не просилась, не говорила, просто прижималась ко мне и молчала.

Впервые — молчала не потому что не могла говорить. А потому что не хотела.

Я уложил её на футон, укрыл одеялом, сам сел рядом. В комнате горела одна свеча — та самая, что освещала наши ночи. За окном серело небо, дождь кончился, но тени ещё держались.

Моник смотрела на меня.

Глаза огромные, влажные. На губах — следы от ниток. Красные полосы, рубцы, которые скоро заживут. Она то и дело проводила по ним пальцами, будто не верила, что они свободны.

— Шэйн, — шепнула она.

— Я здесь.

— Шэйн.

— Здесь.

— Шэйн.

Я усмехнулся:

— Я не уйду. Можешь не проверять.

Она улыбнулась. Слабо, робко — как ребёнок, который впервые пробует улыбаться.

— Прости, — сказала она.

— За что?

— За всё. За те слова. За то, что я... что во мне столько боли. Твоей боли.

Я лёг рядом, притянул её к себе.

— Ты не виновата, что носишь моё дерьмо. Я сам его туда сложил. Годами.

— Но ты слушал... и не убил...

— А ты хотела, чтоб убил?

Она промолчала.

Я приподнялся на локте, заглянул в глаза:

— Ты хотела, чтоб я тебя убил?

— Я хотела, чтобы ты не слышал этого, — прошептала она. — Я готова была сама... всё что угодно... только бы ты не смотрел так... с этой болью...

— Дура.

— Знаю.

Я вздохнул, лёг обратно, прижимая её крепче.

— Слушай сюда, Моник. И запоминай. Потому что повторять не буду.

Она замерла.

— Я мог тебя убить. Сегодня. Там, в храме. Кинжал был в руке. Я уже занёс его.

Она вздрогнула.

— Но хуже, — продолжал я. — Если бы я ударил — ты бы не умерла. Ты бы стала... другой. Старуха сказала — нити увьют глаза, ноздри, уши. Слепая, немая, глухая. Но привязанная ко мне навечно. В каждом отражении. Всегда рядом. И никогда...

Я замолчал, потому что картинка встала перед глазами.

Моник в углу. С нитками на глазах. На ушах. На носу. Стоит и не видит меня. Не слышит. Не чувствует. Только присутствует — вечная тень, вечное напоминание.

И я, сходящий с ума от этого зрелища, разбивающий зеркала, в которых она есть, но не видит меня.

Я дёрнулся, мотнул головой, отгоняя видение.

— Никогда, — сказал я вслух. — Никогда так не будет. Слышишь? Я лучше сам сдохну, чем позволю этому случиться.

Моник прижалась ко мне:

— Не сдохнешь. Я не дам.

— Охранять меня будешь?

— Всегда.

Я усмехнулся, поцеловал её в макушку.

— Люблю тебя, — сказал я. — Впервые говорю это вслух и не пьяный. Люблю. Ты — моё проклятие, моя боль, моя тварь, моя Моник. И я никому не дам тебя обидеть. Даже себе.

Она заплакала.

Чёрные слёзы текли по щекам, падали на мою руку, на одеяло.

— Прости, — шептала она. — Прости, прости...

— За что ты опять?

— Я плачу... чёрным... я всегда буду чёрным...

— Мне плевать, — сказал я. — Хоть зелёным, хоть синим. Ты — моя. И слёзы твои — мои.

Я целовал её мокрые щёки, её губы в рубцах, её закрытые глаза.

— Спи, — сказал я. — Утро скоро. А завтра у нас будет новый день. Первый день, когда ты можешь говорить. И мы будем говорить. Обо всём. И о любви, и о боли, и о дерьме, которое во мне накопилось. Мы будем говорить, пока не выговоримся оба. А потом начнём жить.

— Жить? — переспросила она.

— Да. Жить. По-настоящему. Вместе.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Хорошо, — шепнула.

И заснула.

Прямо у меня на руках, тёплая, пахнущая грушами, с рубцами на губах и чёрными дорожками на щеках.

Самая красивая.

Я смотрел, как разгорается рассвет за окном, и думал о том, что всё могло быть иначе.

Что мы могли не дожить до этого утра.

Что я мог её убить.

Что мог сделать вечной пленницей без чувств.

Но не сделал.

Потому что вовремя пришёл монах. Потому что я успел понять. Потому что любовь оказалась сильнее страха и боли.

— Моя Моник, — прошептал я. — Моя тварь. Моё сердце.

Она вздохнула во сне и улыбнулась.

И я закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя покой.

Настоящий покой.

Который не надо заливать саке.

Который просто есть.

Потому что она есть.

Глава 25: Свет

Шэйн Лоро

Утро встретило нас солнцем.

После недель дождей и серости оно ворвалось в комнату золотым потоком, залило футон, стены, разбитое зеркало в углу.

Я открыл глаза и первое, что увидел — Моник.

Она сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на меня. Солнце играло в её волосах, делая их не чёрными — тёмно-синими, с отливом. Глаза блестели. Губы, ещё красные от вчерашних ран, шевелились беззвучно.

— Ты чего? — спросил я хрипло.

— Смотрю, — ответила она. — Я никогда не видела тебя при свете. Только в отражениях. Ты... другой.

— Какой?

— Красивый.

Я фыркнул:

— С похмелья все красивые.

— Нет, правда. — Она протянула руку, провела пальцем по моей щеке, по шраму. — Ты очень красивый. Самый красивый.

Я перехватил её руку, поцеловал в ладонь.

— А ты? — спросил я. — Ты при свете... ты вообще есть?

Она улыбнулась:

— Есть. Смотри.

Она встала, подошла к окну. Солнце ударило в неё в полную силу — и она не исчезла. Стояла, щурилась, улыбалась. Тень за ней была — обычная, человеческая тень.

— Не ушла? — спросил я.

— Нет. — Она повернулась ко мне. — Кажется, после вчерашнего я могу выбирать. Быть тенью — или быть здесь. С тобой.

— Не больно? Не жжёт?

— Нет. Тепло.