Проклятие.

Я наливаю себе ещё саке.

— Моник, — говорю я вслух, пробуя имя на вкус.

Оно горчит, как и всё остальное.

— Хоть поговорить с кем-то, кроме стен. Молчаливая ты моя зараза.

В ответ — тишина и шум дождя.

Ну и ладно. Мне и одного разговора с самим собой достаточно. Я — лучший собеседник. Циничный, злой и всегда под рукой.

Засыпая прямо за столом, уронив голову на руки, я почти не замечаю, как в тени, отбрасываемой моим телом на стену, проступает тонкий девичий силуэт. Она садится рядом, обхватывает колени руками и смотрит, как я сплю.

Охраняет.

Дура. От кого охранять-то? От самого страшного чудовища в этой комнате? Оно уже здесь. Оно спит за столом, накачавшись дешёвым саке.

И оно чертовски устало быть одним.

Глава 2: Цена медяков

Шэйн Лоро

Пару медяков, твою мать.

Раньше за такие деньги я только пальцем бы пошевелил, чтобы раздавить муху. Теперь же прихожу в паршивую деревушку у подножия гор, смотрю на перепуганных мужиков с вилами и думаю: «Ну почему не дракон? Дракона хотя бы убивать почётно».

— Она большая, господин, — заикается староста, лысый толстяк в замызганном кимоно. — Овец таскает. Уже трёх задрала.

— Овец, — повторяю я, разглядывая свои ногти. — Целых трёх. Какая жалость.

Он не понимает сарказма. Никто здесь не понимает. Кивают, кланяются, суют в руки мешочек с монетами, будто я нищий на паперти.

Беру. Потому что жрать что-то надо. И саке само себя не нальёт.

— Где гнездо?

— В скалах, за западным склоном. Там пещера старая...

— Я знаю те скалы.

Знаю. Там даже воздух другой. Падалью несёт за версту. И чешуёй.

Виверна оказалась даже не виверной. Так, ящерица переросток, помесь голодной собаки с летучей мышью. Крылья тряпичные, морда тупая, когти кривые. Мясо, а не противник.

Она жрала овцу прямо на входе в пещеру. Кишки по камням разбросаны, кровь чёрная в лунном свете. Красота.

Я вышел из тени без лишнего шума. Меч даже не обнажал — зачем? Такую тварь и кинжалом завалить можно.

Она подняла морду, уставилась на меня своими мутными глазищами. Зарычала.

— И тебе здравствуй, — усмехнулся я. — Овца вкусная?

Она не оценила юмора. Бросилась.

Я ушёл в сторону, пропуская тушу мимо, и полоснул кинжалом по боку. Чешуя у неё, конечно, есть, но так, для вида. Лезвие вошло как в масло.

Тварь взвизгнула, дёрнулась, заваливаясь на бок. Кровь хлынула на камни.

И тут из пещеры выскочила вторая.

Маленькая. С пасть. Размером с крупную собаку. Детёныш.

Она заметалась вокруг подыхающей матери, запищала тонко, жалобно. Подбежала ко мне, щёлкнула зубами — даже не укусить, а так, припугнуть.

Я занёс кинжал. Один удар — и нет проблем. Никто не вырастет, не начнёт жрать овец, не расплодится.

И в этот момент из темноты пещеры вылетело это.

Третий.

Здоровенный самец. Прятался в глубине, ждал, пока мамаша разбирается с придурком, который сунулся на обед.

Он ударил с такой силой, что я покатился кубарем по мокрым камням. Кинжал вылетел из руки, звякнул где-то в темноте. В бок врезалось что-то острое — ребро? коготь? — и я полетел в лужу, поднимая фонтаны грязной воды.

Вода залила глаза, рот. В лёгких запершило от гнили и собственной крови. Я перевернулся на спину, встречая смерть лицом к лицу.

Пасть твари нависла надо мной, разинутая, вонючая, с рядами кривых зубов. В её глазах горел голод. Простой, животный. Сейчас она вцепится мне в глотку, и никакие драконьи навыки не помогут — кинжала нет, меч за спиной, а вытащить его не успею.

— Ну давай, — выдохнул я, глядя в эту пасть. — Жри. Может, подавишься.

Тварь зарычала, клацнула зубами у самого лица — и вдруг замерла.

Я видел это краем глаза, но скорее почувствовал.

Холод.

Резкий, знакомый холод, будто кто-то открыл дверь в зимний склеп. Тот самый холод, что всегда предшествует её появлению.

Вода в луже подо мной пошла рябью. В отражении, там, где должны были быть только луна и моя перекошенная рожа, проступило другое лицо.

Бледное. Тонкое. Красные нити на губах.

Моник.

Она смотрела на меня из лужи, из этой грязной жижи, в которой я валялся, готовый сдохнуть за пару медяков. Смотрела не на тварь надо мной, не на свою смерть, которая сейчас тоже была рядом. Смотрела на меня.

И в её глазах не было страха.

Только... злость? Нет. Решимость.

Тварь надо мной взвыла. Не от боли — от удивления. Что-то дёрнуло её в сторону, отшвырнуло, как щенка.

Я успел увидеть, как призрачная фигура, сотканная из лунного света и тьмы, вцепилась в морду виверны. Как тонкие, почти прозрачные руки обхватили эту зубастую пасть, пытаясь удержать.

Моник.

Она стала физической.

На одно мгновение. На одно чёртово мгновение она обрела плоть, чтобы встать между мной и смертью.

Виверна опомнилась быстро. Она тряхнула башкой, клацнула зубами, и эти зубы впились не в меня. В неё.

Я услышал звук, от которого кровь стынет в жилах даже у такого, как я. Звук рвущейся плоти. Только у неё не было плоти. Была тень, ставшая телом, и когда когти виверны рванули в стороны, из этого тела хлынула кровь.

Чёрная.

Густая, как дёготь, тёмная, как сама бездна. Она брызнула в стороны, заляпала камни, моё лицо, мои руки.

Моник дёрнулась, выгнулась, но не закричала. Она не могла закричать. Эти нити на губах держали её молчание вечным.

А потом виверна отшвырнула её.

Тело — тень — проклятие — ударилось о скалу и сползло вниз, оставляя на камнях чёрный липкий след.

Я не думал.

Совсем.

В голове не было ни одной мысли, кроме той, древней, звериной, что просыпается только тогда, когда у тебя отнимают что-то твоё.

А она — моя. Моё проклятие. Моя боль. Моя тварь. Моя Моник.

Никому не позволено её трогать. Даже смерти.

Меч вылетел из-за спины сам. Руки сделали своё дело, даже когда рёбра трещали от боли. Я рубанул слева направо, вкладывая всю злость, всю ненависть, весь страх, который даже не успел осознать.

Голова виверны покатилась по камням отдельно от туши.

Я даже не смотрел, куда упала. Уже бежал к скале, туда, где в луже собственной чёрной крови лежала она.

Маленькая. Хрупкая. С изящной фигурой, которую я столько раз видел в зеркалах и ни разу — вживую, настолько близко.

— Моник... — выдохнул я, падая рядом на колени.

Она не двигалась.

Кровь текла из страшных ран на боку и груди. Чёрная, густая, она пачкала мои руки, когда я попытался приподнять её.

Твою мать.

Почему чёрная? У людей кровь красная.

У тварей — чёрная.

Она — тварь. Моё проклятие. То, что я хотел уничтожить столько раз.

И сейчас, глядя, как эта чёрная кровь заливает мои ладони, я понял одну простую вещь.

Я не хочу, чтобы она исчезала.

— Эй, — позвал я хрипло, тряся её за плечи. — Эй, ты! Открой глаза. Я кому сказал? Тварь ты немотая, открывай глаза, мать твою!

Нити на её губах дрогнули. Совсем чуть-чуть. Будто она пыталась что-то сказать, улыбнуться, сделать хоть что-то, но не могла.

Веки дрогнули. Приоткрылись.

Она смотрела на меня.

И в этом взгляде не было боли. Только странное, нечеловеческое спокойствие и... тепло? Словно она говорила: «Ты жив. Значит, всё правильно».

— Дура, — прошептал я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Ты зачем полезла? Ты же призрак! Ты должна сквозь них проходить, исчезать, в отражениях прятаться! А не...

Я не договорил.

Потому что она медленно подняла руку — тонкую, почти прозрачную на концах пальцев — и коснулась моего лица. Провела по щеке, оставляя чёрный след.

Губы дрогнули под нитями. Беззвучное слово.

Я не знаю, что она хотела сказать. Может, «прощай». Может, «спасибо». Может, «придурок».

А потом её тело начало таять. Растекаться тенью, уходить в камни, в грязь, в темноту. Чёрная кровь впитывалась в землю, и вместе с ней исчезала она.