Я посмотрел в отражение. Моник не отводила взгляда.

— А оно... сбой дало, — добавил я тише. — И вместо смерти родилась ты.

Она кивнула.

— И всё это время ты просто была рядом. А я...

Я замолчал, потому что голос сорвался.

В зале начали потихоньку расходиться. Кто-то утаскивал пьяных, кто-то делал вид, что ничего не слышал. Хозяин метнулся к стойке и наливал мне саке, не дожидаясь заказа.

— Господин, — зашептал он. — Не берите в голову. Певцы эти... врут всё. Мы вам верим. Вы герой.

Я посмотрел на него.

— Герой, — повторил я. — Ага. Герой, который годами ненавидел единственное существо, которое его любило.

Я встал, бросил на стол золотой — больше чем надо, плевать — и пошёл к выходу.

Моник скользила за мной тенью. В каждой луже, в каждом стекле, в каждом отражении.

На улице я остановился, прижался лбом к холодной стене.

— Ты слышала? — спросил я хрипло. — Про ночь любви. Которой не было. А я всё равно проклят. За то, чего не делал.

Она появилась рядом. Физическая, настоящая, подошла вплотную. Обняла со спины, прижалась щекой к спине.

Тёплая.

Пахнет грушами.

— Моник, — выдохнул я. — Как ты можешь меня любить после всего? После того, как я тебя ненавидел? После тех баб? После всего дерьма, которое я тебе причинил?

Она обошла меня, встала напротив. Подняла руку, прижала палец к моим губам.

Потом к своим ниткам.

Потом к моему сердцу.

Потом к тому месту, где у неё должно быть сердце.

Мы оба знали ответ.

Потому что любовь не считает. Не помнит обид. Не требует справедливости.

Она просто есть.

— Чокнутая, — прошептал я. — Чокнутая моя тварь.

Я прижал её к себе и стоял так посреди улицы, пока прохожие обходили нас стороной, думая, что герой просто обнимает воздух.

Пусть думают.

У нас есть мы.

Глава 19: Часть тебя

Моник

Он стоит посреди улицы, прижимая меня к себе, и дрожит.

Великий убийца драконов. Циничный генерал. Тот, кто не боится ничего и никого.

Дрожит.

Потому что какой-то мальчишка спел дурацкую песенку. Потому что прошлое снова накрыло волной. Потому что он вспомнил ту ночь, когда его предали.

Дурак.

Как же хочется сказать ему, какой он дурак.

Я поднимаю руку, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по шраму, по губам. Он смотрит на меня — и в его глазах столько боли, что у меня сердце разрывается.

Он не понимает.

Он думает, что я — ошибка принцессы. Сбой проклятия. Неправильная тварь, которая получилась из-за того, что та рукожапая дура не смогла нормально колдовать.

Нет.

Я хочу крикнуть это. Хочу разорвать нитки, чтобы сказать ему правду. Хочу, чтобы он понял наконец.

Я — не только принцесса.

Я — это ты.

Твоя боль. Твоя тоска. Твоё одиночество.

Они были в тебе задолго до дракона. Задолго до башни. Задолго до принцессы.

Ты родился с ними. Носил в себе всю жизнь. Затыкал их. Заставлял молчать. Заталкивал в самые дальние углы души, чтобы не чувствовать, не помнить, не страдать.

А магия принцессы просто вытащила это на свет.

Она дала форму тому, что уже было.

Она сделала меня видимой.

Я — твоя тоска по теплу, которое ты никогда не получал. Твоя боль от предательств, которые ты копил годами. Твоё одиночество, которое ты заливал саке и забивал чужими женщинами.

Я — это ты.

Поэтому я не могу тебе навредить.

Поэтому я всегда рядом.

Поэтому смотрю на тебя и люблю, люблю, люблю — даже когда ты ненавидишь, даже когда бьёшь зеркала, даже когда спишь с другими.

Потому что нельзя ненавидеть часть себя.

Можно только пытаться убить — и не мочь.

Я прижимаюсь лбом к его лбу. Смотрю в глаза. Пытаюсь передать без слов то, что кричит внутри.

Ты не один.

Никогда не был один.

Я была с тобой всегда. Просто ты не видел. Просто ты звал это другими именами — усталость, злость, пустота.

А это была я. Ждала. Надеялась. Верила, что однажды ты поймёшь.

Он смотрит на меня, и в глазах его что-то меняется.

— Моник... — шепчет он. — Что ты хочешь сказать?

Я отстраняюсь. Оглядываюсь — рядом никого. Тёмный переулок, только мы.

Я подхожу к стене, где висит старое, мутное зеркало — кто-то выставил за ненадобностью. Провожу пальцем по пыльному стеклу.

Я пишу.

Медленно. Старательно. Чтобы он прочитал каждое слово.

Я — не только принцесса.

Я — твоя боль.

Твоя тоска.

Твоё одиночество.

Ты носил меня в себе всегда.

Принцесса просто сделала видимой.

Он читает вслух. С каждым словом голос становится тише.

— Моник...

Я пишу дальше.

Поэтому я не могу навредить.

Поэтому я всегда рядом.

Поэтому люблю.

Даже когда ты ненавидишь.

Я отступаю, давая ему прочитать всё.

Он стоит, не двигаясь. Смотрит на буквы, на стекло, на меня.

— Ты... — голос срывается. — Ты хочешь сказать, что всё это время... что ты...

Я киваю.

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Падает на колени прямо передо мной, обхватывает мои бёдра руками, прижимается лицом к животу.

Плечи его дрожат.

— Прости, — шепчет он. — Прости меня. За всё. За то, что ненавидел. За то, что гнал. За то, что не видел.

Я глажу его по голове.

Волосы жёсткие, пахнут морем и саке. Самый родной запах в мире.

Он поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх — великий генерал, убийца драконов, на коленях перед своим проклятием.

— Моник... — шепчет он. — Я люблю тебя. Не как часть себя. Не как боль. Как тебя. Просто тебя.

Я улыбаюсь.

Сквозь нитки.

Слезы текут по щекам — чёрные, счастливые.

Он встаёт, берёт моё лицо в ладони, целует в лоб, в глаза, в щёки, в нитки на губах.

— Скоро, — обещает он. — Скоро я услышу твой голос. И ты скажешь мне всё это сама. Не кровью на стекле. Не взглядом. Голосом.

Я киваю.

Мы стоим в тёмном переулке, обнявшись, и над нами зажигаются звёзды.

Впервые в жизни я чувствую, что всё будет хорошо.

Потому что он понял.

Потому что он принял.

Потому что я — это он. А он — это я.

И мы вместе.

Глава 20: Свет и тьма

Шэйн Лоро

Утро началось с дождя.

Серого, мелкого, бесконечного. Он барабанил по крыше, стекал по стёклам, заливал улицы. В комнате было сыро и холодно, но мне плевать.

Я сидел на футоне, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как она сидит рядом.

Моник.

Днём, при свете, она редко могла быть физической. Но дождь давал тени. Тени заполняли комнату, и в их густоте она обретала плоть.

Просто сидела рядом. Положив голову мне на плечо. Тёплая. Пахнущая грушами.

Я гладил её по волосам и чувствовал покой.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Что дождь.

Она улыбнулась. Сквозь нитки.

В дверь постучали.

— Господин Шэйн! — голос хозяина гостиницы, испуганный и суетливый. — Господин! К вам монах пришёл! Из храма! Говорит, после убийства исповедаться полагается!

Я замер.

Моник дёрнулась, хотела исчезнуть, но я придержал её за руку.

— Сиди, — шепнул я. — Послушаем.

— Да и с этим... — продолжал хозяин за дверью. — Ну, с проклятием вашим может помочь. Ладан да бумажки с заговорами принёс! Впустить?

Я усмехнулся:

— Впусти. Посмотрим на чудотворца.

Дверь открылась.

Вошёл старик. Высокий, худой, в тёмной рясе, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много. В руках он нёс деревянный ящичек, от которого пахло ладаном и старостью.

Моник сжалась рядом со мной, но не исчезла. Храбрая.

Монах остановился на пороге, оглядел комнату, меня, пустоту рядом. Но я знал — он видит.

— Мир этому дому, — произнёс он глухо.

— Саке хочешь? — спросил я, не двигаясь.

— Не пью.