Моник

Мой рот зашит красными нитями.

Шёлк грубый, он режет губы, и если бы я могла плакать, слезы давно бы пропитали эти стежки насквозь, сделав их слабыми. Но я не могу. Призраки не плачут. Призраки только смотрят.

Я смотрю на него.

Шэйн Лоро. Убийца драконов. Генерал, который поверил в благодарность принцесс и выпил свою награду до дна — полную чашу проклятия.

Сейчас он сидит у зажженного фонаря в дешёвой гостинице на окраине Киото. Дождь барабанит по бумажной сёдзи, и в щели задувает холод. На столе стоит бутылка саке и глиняная кружка. Он пьёт уже третий час. Пьёт, чтобы забыть, как горела его плоть, когда проклятие впивалось в кости. Пьёт, чтобы не видеть меня.

Но я здесь. Я всегда здесь.

Он видит меня в мутном стекле, в лужицах пролитого саке на тёмном дереве, в лезвии своего клинка, который никогда меня не разрезал.

Клинок драконоборца бессилен против тени.

В его глазах я — насмешка богов. Хрупкая девушка с изящной фигурой и слишком бледной кожей, застывшая за его спиной в отражении. Мои губы стянуты в вечном молчании алой нитью. Я — его боль, обретшая лицо.

Сегодня он снова попытается меня убить.

Я вижу это по тому, как его пальцы сжимают край стола. Как дёргается шрам на скуле — память о том драконе, в башне. Он ненавидит меня. Ненавидит за то, что я — напоминание. За то, что принцесса была рукожопой и вместо того, чтобы просто сжечь его боль, она выплюнула заклинание, соткав меня из его агонии.

Он поворачивает голову к старому, треснувшему зеркалу в углу.

Я смотрю на него оттуда. Жуткая кукла в вязкой темноте. Он не вздрагивает. Он уже привык.

— Опять пялишься, тварь? — голос у него низкий, хриплый от саке и табачного дыма. В нём всегда эта насмешка. Даже когда он зол. Даже когда ему больно. — Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?

Я качаю головой. Медленно. Чтобы он видел.

Я не хочу, чтобы он умирал. Я хочу защищать. Я хочу объяснить, что та тварь с щупальцами, что ждала его у реки, я её отогнала. Что я отвожу беду от его спины каждый раз, когда он спит беспробудным сном.

Но я молчу. Нити стягивают губы туже любой клятвы.

— Ты даже не лаешь, — усмехается он, и в этой усмешке столько горечи, что хоть ложкой ешь. — Хуже собаки. Только место занимаешь в отражениях.

Он делает глоток, запрокидывает голову, и кадык дёргается на жилистой шее. Шэйн красив. Даже злым, даже пропащим. В нём есть та дикая, опасная грация хищника, который залёг на дно, но всё ещё смертельно опасен.

— Ладно, — ставит кружку. — Хватит на сегодня лицезреть твою немую рожу.

Он встаёт. Идёт к зеркалу. В руке появляется кинжал — не тот тяжёлый меч для драконов, а лёгкий, для людей. Для таких тварей, как я.

Я не отвожу взгляда. Я смотрю на него из зазеркалья.

Удар. Звон. Осколки брызгают в стороны.

Моё отражение дробится на тысячу кусков, разлетается по полу.

— Тва-а-арь... — выдыхает он, опираясь рукой о раму.

Он весь дрожит. От ярости. От бессилия. Рука порезана стеклом, и по пальцам течёт кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете.

Я появляюсь в самом крупном осколке у его ног. Смотрю снизу вверх. На моём лице застыла печаль, которую он не может прочитать.

Шэйн замирает. Смотрит на меня, на свою кровь, на нити на моих губах.

— Ты... ты даже не исчезаешь, — шепчет он, и впервые в его голосе я слышу не злость, а что-то похожее на усталость. На тоску.

Я протягиваю руку из осколка. Мой призрачный палец касается его тени на полу. Это всё, что я могу сделать. Сказать: «Я здесь. Я рядом. Прости».

Он отшатывается, будто обжёгся.

— Пошла вон, — цедит сквозь зубы. — Вон!

Я исчезаю. Не потому что он приказал. А потому что вижу — ему слишком больно на меня смотреть.

Я растворяюсь в темноте, чтобы появиться снова. Завтра. Послезавтра. Всегда.

Он назвал меня Моник. В один из таких вечеров, когда был пьян в стельку.

— Даже у твари должно быть имя, — сказал он тогда, кривя губы в усмешке. — Чтобы было кого матом крыть, когда ты снова вылезешь из унитаза или ещё откуда.

Мне понравилось. Моник.

Так меня назвал он. Значит, я существую. Значит, я нужна ему хотя бы для того, чтобы посылать проклятия.

А значит, у меня есть цель.

Я буду беречь его. Даже если он никогда не узнает. Даже если его руки, убивающие драконов, будут снова и снова разбивать зеркала.

Глава 1: Вкус саке и проклятий

Шэйн Лоро

Саке дерьмовое.

Впрочем, другого в таких дырах не подают. Гостиница «Спящий карп» — притон для возчиков и ронинов без гроша за душой. Самое место для генерала без армии, героя без славы.

Я делаю глоток, обжигаю горло дешёвым пойлом и смотрю, как дождь хлещет по саду камней за окном. Камни мокрые, блестят, как шкура дохлой рыбы. Красота, мать её.

Она здесь.

Я чувствую её затылком. Этот холодок, этот запах мокрой травы и груш. Моё личное проклятие, которое забыли запаковать как следует.

Принцесса оказалась рукожопой сукой. Вместо того чтобы снять с меня боль от драконьего огня, она соткала из этой боли живой кошмар. И теперь этот кошмар таскается за мной по всем щелям.

Я не оборачиваюсь. Я знаю, где она сейчас. В старом бамбуковом зеркале, которое здесь вместо нормального стекла. Стоит за моей спиной, сложив ручки, и смотрит.

У неё хорошая фигурка, надо признать. Тонкая, изящная. Если бы не одно «но» — она не человек. И рот у неё зашит красными нитками. Смотреть на это — всё равно что на куклу дамского мастера, которую бросили в огонь, но вытащили.

Жутко.

И от этого ещё больше бесит. Потому что, мать твою, почему ты такая? Почему ты не орда шипящих демонов, которых можно зарубить и забыть? Почему ты молчишь и смотришь, как побитая собака?

— Опять пялишься, тварь? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Молчит. Я же знаю.

— Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?

В отражении краем глаза вижу, как она качает головой. Нет, мол.

Врёшь. Все врут. Принцесса врала, что будет благодарна. Драконы врали, что сдохнут тихо. А эта тварь в стекле врёт своим молчанием.

Я допиваю саке и чувствую, как злость поднимается изнутри, горячая и привычная. Хорошее чувство. Оно согревает лучше любого пойла.

Встаю, иду к зеркалу. Кинжал привычно ложится в руку.

Она смотрит. Не отводит взгляда. В её глазах что-то странное. Не страх. Не злоба. Какая-то... печаль? Глупая тварь. Печаль — это для людей, у которых есть будущее.

Удар.

Стекло взрывается серебряным дождём. Красиво, чёрт возьми. Как фейерверк в праздник.

— Тва-а-арь...

Я опираюсь рукой о раму, тяжело дышу. Порезал ладонь. Кровь капает на пол, смешиваясь с осколками. Горячая. Живая.

И тут я вижу её. В самом большом осколке у моих ног. Моё лицо, перекошенное яростью, и её — спокойное, с этими дурацкими нитками на губах.

Она тянет ко мне руку. Прозрачную, как дым. Касается моей тени.

Меня пробирает дрожь. Не от страха. От чего-то другого. Оттого, что это прикосновение... оно не жжёт. Не холодит. Оно просто... есть.

Как будто кто-то тихо сказал: «Я здесь».

— Ты даже не исчезаешь... — шепчу я.

Она грустно смотрит на меня. Сочувствует? Мне? Убийце, который завалил десяток её чешуйчатых сородичей?

Ярость снова захлёстывает.

— Пошла вон! Вон!

Она исчезает. Просто тает в воздухе, как дым от моей сигареты.

Остаюсь только я, разбитое зеркало и кровь на пальцах.

Идиот. Чего ты орёшь на пустоту? Сам же знаешь — завтра она снова появится. В луже, в лезвии меча, в зрачках какой-нибудь шлюхи, которую я приведу на ночь.