Я видел её глаза. В них застыла боль. Та самая, старая, которую я причинял ей столько лет.

Она ждала.

Ждала, что я выберу. Ждала, что снова предам. Ждала, что всё вернётся — как раньше, когда я спал с другими, а она смотрела из зеркал и молчала.

— Ну что, господин герой? — староста суетился, подталкивая женщин ближе. — Может, с жены начнём? Она опытная, всё умеет! Или дочка старшая — нежная, как цветок...

Я перевёл взгляд на женщин.

Красивые. Разные. Доступные.

И пустые.

Ни одна из них не смотрела на меня так, как она. Ни одна не стояла бы под когтями твари ради меня. Ни одна не ждала бы годами в темноте, не жалуясь, не требуя.

Я посмотрел в зеркало.

Моник не шевелилась. Только смотрела.

И в этом взгляде было всё: страх, надежда, любовь и готовность снова уйти в тень, если я выберу не её.

— Господин? — староста замер, заметив, куда я смотрю. — Там что-то... в зеркале?

Он обернулся, но Моник уже исчезла.

Я допил саке, поставил кружку на стол и поднялся.

— Спасибо за гостеприимство, — сказал я ровно. — Но я, пожалуй, в гостиницу вернусь.

Староста вытаращил глаза:

— Как? Почему? Женщины не нравятся? Может, других привести? У меня есть знакомые в...

— Не надо, — перебил я. — Мне одна нужна. А она не отсюда.

Я шагнул к выходу, но на пороге обернулся.

Женщины стояли кучкой, растерянные, не понимающие, что случилось. Староста мял в руках платок.

— Три золотых оставьте себе, — сказал я. — За саке и за... понимание. А десять я уже получил.

И вышел в ночь.

На улице было темно, пахло морем и свободой. Я прошёл пару шагов и остановился.

— Моник, — позвал я в пустоту. — Выходи. Я знаю, ты здесь.

Тишина.

— Не прячься. Я не собираюсь никого выбирать, кроме тебя. Поняла?

Она появилась из тени забора. Маленькая, хрупкая, с мокрыми от слёз щеками.

Чёрные слёзы.

Я шагнул к ней, обнял, прижал к себе.

— Дура, — выдохнул я в её волосы. — Ты думала, я их выберу?

Она кивнула в моё плечо.

— После всего, что было? — я отстранился, заглянул в глаза. — После того как ты под когти лезла? После того как я понял, что без тебя — пусто? Ты правда думала, что мне нужны какие-то бабы?

Она пожала плечами.

Я вздохнул:

— Слушай сюда. И запоминай, потому что повторять не буду. Ты — моя. Одна. Единственная. И никакие жёны, дочери, любовницы и прочие... — я запнулся, подбирая слово, — ...не нужны. Поняла?

Она подняла голову. В глазах — недоверие, надежда и такая любовь, что у меня сердце защемило.

— Поняла?

Кивок.

— Тогда пошли в нашу вонючую гостиницу. К клопам.

Она улыбнулась.

И мы пошли.

Обнявшись, по тёмной набережной, под крики чаек и шум прибоя.

Я и моё проклятие.

Глава 16: Тёплая вода

Шэйн Лоро

В гостиницу мы вернулись затемно.

Хозяин, увидев меня, поклонился чуть не до земли — видимо, слухи о геройстве уже разнеслись по всему району. Саке принёс бесплатно, лепёшек навалил с горкой и даже предложил баню, но я отказался.

— Воды горячей в номер, — приказал я. — И бадью побольше.

— Сделаем, господин! Всё сделаем!

Через полчаса в комнате стояла здоровенная деревянная бадья, пар валил столбом, а я блаженствовал.

Горячая вода. Твою мать, как же я соскучился.

Я скинул пропахшее кровью и слизью кимоно в угол, забрался в бадью по грудь и закрыл глаза. Тело гудело после схватки, мышцы ныли, но вода делала своё дело — расслабляла, успокаивала, смывала усталость.

В комнате горела одна свеча. Тихо, тепло, спокойно.

Я открыл глаза и посмотрел в зеркало, висящее на стене напротив.

Она была там.

Стояла в углу отражения, как всегда, смотрела на меня. Чёрные слёзы высохли, но глаза всё ещё были влажными.

— Иди сюда, — позвал я. — Если хочешь.

Она не двигалась.

— Чего застыла? Вода тёплая. Хоть кровь свою чёрную смоешь. Вон, на боку до сих пор пятна.

Она посмотрела на себя, провела рукой по боку, где чёрная кровь засохла коркой.

— И вообще, — добавил я, усмехнувшись. — Вдвоём веселее. Составишь компанию?

Она замерла.

Я видел, как в её глазах борются желание и страх. Хочется — боится. Боится, что я прогоню. Боится, что это шутка. Боится, что если подойдёт, всё испортит.

— Моник, — сказал я тихо. — Я серьёзно. Иди сюда.

Она шагнула.

Из отражения — в реальность. Из тени — к свету свечи.

Стояла у бадьи, маленькая, хрупкая, в этом своём вечном тёмном одеянии, которое было частью её самой. Чёрные пятна на боку, на руках, на шее. Глаза огромные, губы стянуты красным шёлком.

— Раздевайся, — сказал я. — Или ты в одежде собралась лезть?

Она замялась.

— Стесняешься? Меня?

Кивок.

Я рассмеялся:

— Дура. Я тебя в зеркалах столько лет рассматривал. Каждую линию знаю. Иди уже.

Она отвернулась, стянула с себя это невесомое тёмное облако и скользнула в воду.

Быстро, как рыба.

Я подвинулся, освобождая место. Бадья была большая, на двоих хватало. Она села напротив, поджав колени, глядя на меня исподлобья.

Вода потемнела вокруг неё — чёрная кровь смывалась, растворялась в горячей воде.

— Ну вот, — довольно сказал я. — Другое дело.

Я протянул руку, взял мочалку, намылил её и придвинулся ближе.

— Давай помогу. До спины самой не дотянуться.

Она замерла, но не отстранилась.

Я провёл мочалкой по её спине — тонкой, хрупкой, с выступающими позвонками. Такая маленькая. Такая беззащитная. И при этом — сильнее многих.

Чёрная кровь смывалась, открывая чистую бледную кожу.

— Знаешь, — сказал я задумчиво, — я ведь думал, ты холодная. Когда в отражениях была — от тебя таким холодом веяло, что зубы сводило. А ты тёплая. Горячая почти.

Она повернула голову, посмотрела на меня.

— Я рад, — добавил я. — Что ты тёплая.

Она улыбнулась. Сквозь нитки.

Я отложил мочалку, взял её лицо в ладони, повернул к себе. Большим пальцем провёл по ниткам.

— Скоро, — пообещал я. — Скоро снимут. Будешь говорить. Смеяться. Кричать на меня, когда я дурак.

Она покачала головой.

— Что? Не будешь кричать?

Кивок.

— А что будешь?

Она подумала, потом прижала руку к моей груди, туда, где сердце.

Любить.

Я перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. Чёрная кровь осталась на губах.

— Я тоже, — сказал тихо. — Только не знал этого раньше. Долго доходило.

Она смотрела на меня, и в глазах её стояли слёзы. Чёрные, но уже не от боли — от счастья.

Мы сидели в тёплой воде, обнявшись, и молчали.

Иногда слова не нужны.

Особенно когда рот зашит красными нитками.

Особенно когда убийца драконов только учится говорить о любви.

Глава 17: Запах груши

Шэйн Лоро

Вода вокруг нас медленно темнела.

Чёрная кровь смывалась с её тела, расплывалась кругами, уходила в пар, поднимающийся над бадьёй. Я смотрел, как открывается её кожа — белая, почти прозрачная, как фарфор. Тонкие запястья, длинные пальцы с острыми ноготками, которые царапали зеркала, когда она пыталась до меня достучаться.

Волосы — гладкие, тяжёлые — намокли, потемнели и теперь блестели в свете свечи, стекая по плечам чёрными змеями.

Я смывал остатки крови с её спины, плеч, шеи. Водил мочалкой медленно, почти нежно, чувствуя, как под пальцами дрожит её кожа.

Она не отстранялась.

Сидела, поджав колени, смотрела куда-то в стену, но я видел — чувствует каждое прикосновение. Каждое движение моей руки.

Вода опустилась ниже, открывая грудь.

Полуприкрытая паром и рябью, но я видел. Маленькая, аккуратная, с тёмными, почти чёрными сосками, затвердевшими от тепла или от напряжения. И ни единого лишнего волоска — гладкая, чистая, как статуэтка.