— А зря. Помогает.

Он подошёл ближе, поставил ящик на стол, открыл. Внутри лежали свитки, какие-то амулеты, пучки сухих трав.

— Я слышал, ты тварь убил в порту, — сказал монах. — За это спасибо. Люди боялись в море выходить.

— Не за что. Заплатили.

— Но дело не в этом, — он посмотрел прямо на меня. Точнее — чуть левее. Туда, где сидела Моник. — Дело в том, что ты носишь.

Я напрягся:

— И что же я ношу?

— Проклятие, — просто ответил монах. — И боль. Много боли. И тоску. И одиночество. Всё это собралось в форму и теперь живёт с тобой.

— Ты видишь?

— Вижу. Девочку с твоими глазами и твоими волосами. И ртом, зашитым красными нитями.

Я переглянулся с Моник. Она смотрела на монаха с интересом и опаской.

— Ты пришёл изгнать её? — спросил я спокойно.

Монах покачал головой:

— Я пришёл предложить путь. Другой путь.

Он достал из ящика стопку бумажек с иероглифами и пучок ладана.

— В душе боль уймёшь — и проклятие спадёт, — сказал он. — Я помогу. Молитвы, очищение, покаяние. Она уйдёт тихо, без боли. Растворится, как сон.

Я молчал.

— Не нужно, — сказал я наконец. — Не нужно мне, чтобы оно спадало, старик. Другого хочу.

Монах замер:

— Другого?

— Нити снять хочу. Чтобы говорила. Чтобы осталась.

Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Моник. Потом снова на меня.

— Ты знаешь, что она — часть тебя? — тихо спросил он. — Твоя боль. Твоё одиночество. То, что ты годами затыкал.

— Знаю.

— И хочешь, чтобы это говорило?

— Хочу.

Монах вздохнул, закрыл глаза, покачал головой.

— Не иди ты к старухе той, внучок, — сказал он устало. — Беду накличешь.

Я усмехнулся:

— Откуда про старуху знаешь?

— Знаю. Все тёмные в городе друг про друга знают. Она сильная, но гнилая. Сделает, что просишь, но цену возьмёт такую, что не расплатишься.

— Я заплачу.

— Не золотом, — перебил монах. — Душой. Частью тебя. Тем, что дороже денег.

Я сжал руку Моник. Она ответила — тёплыми пальцами, дрожащими, но крепкими.

— Послушай старика, — продолжал монах. — Я священник. Много видел. И девочку в зеркале вижу — с твоими волосами и глазами. Проклятие твоё. А рот... ты же сам его закрыл.

Я дёрнулся:

— Что?

— Твоё желание их связало, — монах кивнул на нитки. — Ты так хотел, чтобы боль молчала, чтобы тоска не кричала, чтобы одиночество не выло по ночам — что заставил её замолчать. Сам. Не принцесса. Не магия. Ты.

Моник посмотрела на меня. В глазах её не было упрёка. Только понимание.

— Уйми боль сам, — тихо сказал монах. — Прими её. Отпусти. Не гони, не затыкай, не топи в саке. Просто прими. И само оно развяжется.

— И она исчезнет, — закончил я. — Ты не колдун, тебе о том не известно, священник.

Монах покачал головой:

— Я добро и свет, внучок. А старуха та — тьма. Гниль она. Подумай.

Он закрыл ящик, поднялся.

— Я не настаиваю. Лишь предлагаю пути. А теперь... — он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Исповедайся, если есть желание. Облегчи душу.

Я молчал долго.

Моник сжимала мою руку.

— Не в чем мне исповедоваться, — сказал я наконец. — Кроме одного греха.

— Какого?

— Я слишком долго ненавидел то, что должен был любить.

Монах кивнул:

— Это уже начало. Подумай о моих словах. Я буду в храме у порта. Придёшь — приму.

Он вышел.

Дождь за окном не стихал.

Я сидел, сжимая руку Моник, и смотрел в стену.

— Ты слышала? — спросил я тихо.

Она кивнула.

— Что думаешь?

Она пожала плечами. Потом взяла мою руку, поднесла к своим губам, провела пальцем по ниткам.

Ты сам меня зашил. Ты сам можешь и снять.

— Но если сниму по-доброму — ты исчезнешь?

Она не знала. Развела руками.

Я вздохнул.

— Значит, к старухе. Рискнём.

Она прижалась ко мне.

— Я не хочу тебя терять, — сказал я. — Лучше пусть ты говоришь любую боль, чем молчишь в никуда. Лучше ты будешь рядом и мучить меня словами, чем исчезнешь в свете.

Она подняла голову, посмотрела в глаза.

И я увидел в них то же, что чувствовал сам.

Выбор сделан.

Осталось дожить до полнолуния.

Глава 21: Красные нити

Шэйн Лоро

Гора встретила нас ветром и луной.

Полная, круглая, она висела прямо над старым храмом, заливая всё вокруг мертвенным серебряным светом. Храм стоял на вершине холма — развалины, камни, поросшие мхом, и пустые окна, в которых гулял ветер.

Старуха ждала внутри.

Сидела на груде камней, скрестив ноги, и курила какую-то вонючую траву. Глаза её горели в темноте болотным светом, тени вокруг шевелились, жили своей жизнью.

— Пришли, — прошамкала она довольно. — А я уж думала, струсите.

Я молча положил на камень перед ней кошель с золотом.

— Десять, как договаривались.

Она ссыпала монеты в подол, даже не пересчитав. Кивнула на груду камней в центре храма:

— Садитесь туда. Оба.

Мы с Моник переглянулись. Она была физической — полнолуние давало силу, и даже здесь, в этом жутком месте, она держалась рядом.

Сели.

Вокруг нас старуха начала раскладывать травы. Пучки сухих растений, пахнущих гнилью и мёдом одновременно. Поливала их чем-то из склянки — жидкость шипела, дымилась.

— Кровь давай, — приказала она мне.

— Чью?

— Свою. Её не надо. Её кровь — это ты сам.

Я протянул руку. Старуха полоснула по запястью кривым ножом — быстро, не больно. Кровь закапала на травы.

Она забормотала что-то на непонятном языке. Тени вокруг закружились быстрее, зашептали, заплясали в лунном свете.

Потом старуха достала из мешка труп.

Какого-то зверька — то ли крысы, то ли кошки — уже мёртвого, разлагающегося. Швырнула его в центр круга.

— Жертва, — пояснила она. — Тёмным духам. Чтоб не мешали.

Я сглотнул, но промолчал.

Моник сжала мою руку.

— А теперь, — старуха повернулась к нам. В руках у неё блеснул кинжал. Короткий, кривой, с чёрной рукоятью. — Ты, драконоубийца. Бери.

Я взял.

— Сам разрежешь нити, — сказала она. — Ей больно будет. С губами резать придётся — они вросли. Но ты режь. Аккуратно, но быстро.

Я посмотрел на Моник. Она кивнула. В глазах — ни страха, только доверие.

— А после, — продолжала старуха, — она будет говорить. Говорить так, что ты сам её прирезать захочешь.

Я замер:

— Что значит — говорить?

— То и значит. Проклятие — оно всю жизнь в тебе сидело. Всю боль, что ты копил, все страхи, все обиды, всё, что ты затыкал, заливал саке, забивал бабами — оно теперь наружу выйдет. Её голосом. Она скажет тебе всё. Каждую твою гниль, каждый стыд, каждый миг, когда ты хотел сдохнуть.

Старуха наклонилась ближе. Глаза её горели.

— Удержишь нож — не вонзишь в неё — появится шанс. Ударишь... — она развела руками. — Что ж, нити её всю увьют. Не только губы, но и глаза, и ноздри, и уши. Слепой, немой, глухой тварью станет, но привязанной к тебе навечно. Везде рядом будет. В каждом отражении. Только уже не спасёт никто.

Тишина.

Только ветер гуляет по развалинам да тени шепчутся.

Я смотрю на Моник.

Она смотрит на меня.

В её глазах — ни страха. Только любовь. Та самая, что была всё это время.

— Ты готова? — спросил я хрипло.

Она кивнула.

Я поднёс кинжал к её лицу.

Лезвие холодное, острое. Она не отводит взгляда.

— Прости, — шепнул я. — Что больно будет.

Она улыбнулась. Сквозь нитки. Мол, терпела столько лет — ещё немного потерплю.

Я резал.

Первая нить лопнула с тихим звуком — будто струна порвалась. Моник вздрогнула, но не отстранилась.

Вторая. Третья.

Красные нити падали на камни, сворачивались, таяли, превращались в дым.

Кровь выступила на губах — красная. Человеческая. Впервые я видел у неё красную кровь.

Последняя нить.