— Нет! — рявкнул я, пытаясь удержать, сжать в руках эту ускользающую тьму. — Нет, стой! Я не разрешал! Ты слышишь меня, проклятие? Я не разрешал тебе дохнуть! Это моя прерогатива — хотеть твоей смерти! Поняла?!

Пустота.

В руках осталась только холодная вода из лужи и чёрные разводы на коже.

Я сидел на коленях посреди горной пещеры, рядом валялись две туши виверн, третья — без головы — дёргалась в предсмертной агонии, а в воздухе пахло кровью, гнилью и чем-то ещё.

Страхом.

Моим страхом.

Которого у меня не было уже много лет.

— Моник... — позвал я тихо, оглядываясь по сторонам. Заглянул в лужу, в тень от скалы, в лезвие меча, валявшегося рядом.

Пусто.

Нигде.

Она не появлялась.

Первый раз за долгое время, оглянувшись, я не увидел её за своей спиной.

Мне стало пусто. По-настоящему пусто. Будто из груди вынули что-то важное, что я даже не замечал, пока оно было.

— Только попробуй сдохнуть, — прошептал я в темноту. — Я тебя из любого зазеркалья вытащу и снова убью. Поняла?

Тишина.

Ни холодка. Ни ряби в воде. Ничего.

Я поднялся, подобрал меч, кинжал, вытер с лица чёрную кровь. Посмотрел на свои руки.

Они дрожали.

— За пару медяков, — усмехнулся я горько. — Твою мать, Шэйн. Дожился. Проклятие оплакиваешь.

Я побрёл вниз, в деревню. Получать деньги за выполненную работу.

Только какая к чёрту работа, если единственное, что я хочу сейчас — найти зеркало и увидеть в нём её.

Хотя бы тень. Хотя бы отражение. Хотя бы эту дурацкую красную нитку на губах.

Мою молчаливую тварь.

Мою Моник.

Глава 3: В поисках отражения

Шэйн Лоро

Деревня встретила меня тишиной и настороженными взглядами из-за ставней.

Я тащил через плечо башку той здоровой твари — для отчёта, чтобы староста не сомневался, куда пошли его медяки. Голова была тяжёлая, вонючая, и кровь всё ещё капала мне на спину, пропитывая кимоно.

В таверну я ввалился уже под утро. Швырнул голову на пол у стойки — пусть полюбуются, какие герои работают за копейки. Хозяин, тощий мужик с вечно испуганной рожей, попятился, закрывая рот рукавом.

— Господин... это... убрать?

— Не трожь. Пусть висит, — я бросил на стойку горсть монет. — Саке. Много. И комнату. Самую дальнюю.

Он закивал, засуетился, а я уже тащил в ту самую комнату всё, что успел схватить со стойки — три бутылки, не считая.

Комната оказалась обычной для такой дыры: футон в углу, низкий столик, пара подушек и...

Зеркало.

Целое. Большое. В деревянной раме, стоящее у стены.

Я замер на пороге, вцепившись в бутылки так, что пальцы побелели.

Пусто.

В зеркале отражался только я. Помятый, в чужой крови, с дикими глазами и трясущимися руками.

Ничего за моей спиной.

Никакой тонкой фигурки. Никаких красных нитей.

Я шагнул в комнату, поставил саке на стол и первым делом подошёл к окну. Дёрнул шторы — к чёрту. Пусть будет темно. Она любила темноту. Она всегда появлялась из теней.

Зажёг свечи. Много свечей. Расставил по всей комнате — на столе, на полу, на подоконнике. Чтобы ни один угол не остался тёмным. Чтобы ей было где появиться.

Сел на футон, открыл бутылку, прислонился спиной к стене и уставился в зеркало.

— Давай, — сказал я вслух. — Я знаю, ты там. Ты всегда там. Выходи.

Тишина.

Я пил и смотрел.

В зеркале ничего не менялось. Только я, осушающий бутылку за бутылкой, и стена за моей спиной. Пустая стена.

— Ты же проклятие, — сказал я громче. — Ты не можешь умереть. Ты — моя боль, моя тоска, моё наказание. Разве наказания умирают?

Ничего.

Я встал, пошатываясь, подошёл к зеркалу вплотную. Дыхнул на стекло — оно запотело. Провёл пальцем по влажной поверхности.

— Эй, — позвал я тихо, почти нежно. — Моник. Выходи. Я не буду тебя убивать. Сегодня не буду. Обещаю.

Моё отражение смотрело на меня с безуминкой в глазах.

А её не было.

Я отошёл, заметался по комнате, хватая всё, что могло дать отражение. Металлический поднос на столике — пусто. Крышка от чайника — пусто. Лезвие кинжала, которое я вытащил и положил перед собой — только мой перекошенный глаз.

— Твою мать! — рявкнул я и запустил пустой бутылкой в стену.

Стекло брызнуло осколками, и я машинально посмотрел в них. В каждом осколке, разбросанных по полу, отражался свет свечей и куски моей фигуры.

Ни одного её лица.

Ни тени.

Ничего.

Я рухнул на колени прямо на эти осколки, впивающиеся в кожу, но не чувствуя боли. Какая боль, когда...

Когда что?

Когда проклятие исчезло?

Я должен радоваться. Должен плясать от счастья. Столько лет мечтал избавиться от этой твари, столько зеркал разбил, столько проклятий послал в её молчаливую морду.

А теперь её нет. И что?

Пустота.

Внутри такая пустота, что хоть вой. Громче, чем в любой пещере, чем в любом одиночестве до неё.

Я сидел на полу среди осколков, пил прямо из горла следующую бутылку и пытался вспомнить.

Хоть что-то.

Она должна была вредить. Обязана. Твари и проклятия всегда только вредят — это закон, это природа, это единственное, что в них есть.

Но...

Я напряг память, продираясь сквозь года, сквозь пьяный туман, сквозь злость, которой было так много, что она застилала всё.

Когда она хоть раз причинила мне вред?

Она появлялась. Всегда. Везде. В зеркалах, в лужах, в лезвиях мечей, в глазах людей, в полировке самурайских доспехов, в чёртовых чайных ложках. Я оборачивался — она была. Я не оборачивался — чувствовал её взгляд затылком.

Бесило. До скрежета зубовного.

Но вред?

Я вспомнил, как в первый год, когда проклятие только родилось, я попытался её ударить. Меч прошёл сквозь отражение, и я врезался в стену, расшиб лоб. Она смотрела на меня из треснувшего зеркала, и в глазах была... вина? Сочувствие?

Она никогда не нападала.

Ни разу.

Даже когда я орал, даже когда кидал в неё предметами, даже когда разбивал зеркала, раня себя осколками, она просто смотрела.

И взгляд её... бесил. Да. Потому что в нём не было злобы. Не было ненависти. Не было того, что я ожидал увидеть в глазах проклятия.

Там было что-то другое. Что-то, от чего хотелось бить сильнее, чтобы стереть это с её лица. Чтобы она стала настоящей тварью. Чтобы оправдала мою ненависть.

А она не оправдывала.

Она просто была. Рядом.

Я вспомнил, как зимой, в горах, когда я замёрз почти до смерти, ночевал в снегу, потому что не мог развести костёр, — мне казалось, что ночью кто-то лёг рядом. Тёплый. Невесомый. Холод отступил, я выжил.

Тогда я списал на удачу. На дурость.

А сейчас...

Сейчас я сидел на битом стекле, пил саке и понимал одну простую вещь, от которой хотелось выть в голос.

Она никогда не вредила.

Она только смотрела. Своими огромными глазами, в которых плескалась вселенская тоска. Тоска по мне? По себе? По тому, что она не человек и никогда им не станет?

Я вспомнил, как назвал её Моник. В пьяном бреду, в дешёвом борделе, когда она появилась в зеркале над кроватью какой-то шлюхи. Шлюха завизжала, убежала, а я сидел голый, смотрел на неё и хохотал, как безумный.

— Даже у твари должно быть имя, — сказал я тогда. — Чтобы было кого матом крыть.

А она... она улыбнулась.

Сквозь нитки.

Я видел это. Глаза её смеялись. Она приняла имя. Она была не против.

Тварь, которую назвали по имени, перестаёт быть просто тварью. Она становится... чем-то большим.

Я этого не знал тогда. Не понимал.

Или не хотел понимать.

Бутылка опустела. Я швырнул её в стену, следом за первой.

— Ты должна меня ненавидеть! — заорал я в пустоту. — Слышишь?! Ты должна была вредить! Должна была свести меня с ума, убить, замучить! А ты... ты...

Я замолчал, потому что голос сорвался.

Сидел на полу, в луже саке и собственной крови из порезанных ног, и смотрел на осколки.