Она отрицательно мотнула головой.

— Чего? — я приподнялся на локте. — План плохой? Или нити снимать не хочешь?

Кивок. Согласие.

— Не хочешь?

Она кивнула снова.

— И почему?

Моник оглядела комнату. Пусто, только мы. Тогда она подошла к зеркалу, сдёрнула мою сумку и замерла перед стеклом.

Я ждал.

Она подняла руку, вдавила ноготь в палец до чёрной крови. Та выступила сразу — густая, тёмная, почти невидимая в полумраке. И начала писать на зеркале.

Буква за буквой. Медленно, старательно.

Я читал вслух, чтобы и себе, и ей было слышно:

— Обманет...

Пауза. Новое слово.

— Злая...

Ещё.

— Плату потребует не только золотом...

Я смотрел, как буквы расползаются по стеклу чёрными ручьями.

— И голос добра не принесёт...

Она писала дальше, и с каждым словом внутри что-то сжималось.

— Больно будет...

Последняя строка.

— Слова плохие...

Она отступила от зеркала, пряча руки за спину, будто стесняясь.

Чёрные буквы горели на стекле, стекали вниз каплями.

Я молчал долго. Перечитывал каждое слово, вдумывался.

Она боится. Моё проклятие, моя тварь, которая в одиночку шастала по мирам теней и отбивалась от голодных духов — она боится. Не той старухи. Не боли. А того, что я услышу.

— Думаешь, я не выдержу? — спросил я тихо.

Она покачала головой. Подошла ближе, провела пальцем по моей руке. Легко, почти невесомо. Потом показала на себя, на грудь, где сердце, и покачала головой снова.

Не в тебе дело. Во мне.

— Ты боишься, что скажешь что-то, что мне не понравится?

Кивок.

— Что я разозлюсь?

Кивок. И добавила жест — режет воздух ладонью. Убью.

Я усмехнулся:

— Дура. Я тебя убить пытался столько лет — не вышло. А ты боишься, что я разозлюсь из-за пары слов?

Она смотрела на меня своими огромными глазами. В них было столько всего — страх, надежда, любовь и ещё что-то, чему я названия не знал.

— Моник, — я взял её за руку. Тёплую, почти горячую. — Слушай сюда. Я — убийца драконов. Я видел такое, от чего люди седеют за минуту. Я слышал предсмертные крики тварей, которые молили о пощаде на тридцати языках. Я сам делал такое, что в аду за это не похвалят.

Я притянул её ближе.

— Что бы ты ни сказала — это всего лишь слова. Они не страшнее того, что я уже видел и слышал. И даже если ты вывалишь на меня всё дерьмо, которое копилось во мне годами — я выдержу. Потому что я — это я. А ты — моя.

Она замерла.

Потом медленно подняла руку, коснулась ниток на губах. В глазах вопрос: правда?

— Правда, — ответил я. — Я хочу слышать твой голос. Хочу знать, как ты смеёшься. Хочу, чтобы ты позвала меня по имени. Хочу, чтобы, когда я войду в комнату, ты сказала: «Привет, дурак, я соскучилась».

Она улыбнулась. Сквозь нитки, как всегда.

— И плевать мне, какие там слова плохие, — добавил я. — Плевать на боль. Мы справимся. Вместе.

Моник прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо.

Я обнял её, чувствуя, как она дрожит. То ли от страха, то ли от счастья.

— А насчёт старухи, — сказал я в темноту. — Ты права. Обманет, злая, плату потребует. Но другого выхода у нас нет. Слишком мало тех, кто вообще может снять эти нитки. А я не хочу, чтобы ты вечно молчала.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

— Так что месяц, — подвёл итог я. — Месяц мы как-нибудь продержимся. Золото найдём. Силы накопим. И пойдём на Змеиную гору встречать полнолуние. А там будь что будет.

Она кивнула.

Потом показала на меня, на себя, сложила руки вместе.

Вместе.

— Да, — согласился я. — Вместе.

Мы сидели в этой вонючей комнате, обнявшись, и я впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо.

Или не хорошо. Но правильно.

А это главное.

Глава 11: Чужая

Шэйн Лоро

Ночь.

Мы лежали на узком футоне, и я впервые за долгое время засыпал спокойно. Моник прижималась ко мне. Дышалось легко, хотя комната провоняла сыростью и крысами.

Я почти уснул.

Почти.

Скрипнула дверь.

Рефлексы сработали раньше, чем мозг понял, что происходит. Рука метнулась к мечу, тело напряглось, готовое к атаке.

В проёме стояла женщина.

Молодая, полураздетая, в одной тонкой сорочке, сквозь которую всё видно. В руках — поднос с дешёвым саке и парой грязных кружек.

— Господин, — промурлыкала она, вплывая в комнату. — Хозяйка сказала, что вы один... подумала, может, скучно ночевать... я могу составить компанию...

Она улыбалась, поигрывая бёдрами, поставила поднос на стол.

Я даже не шелохнулся.

Потому что рядом со мной дёрнулась Моник.

Она вскинулась, глянула на женщину, потом на меня. В её глазах — растерянность. Боль. Понимание.

А потом она исчезла.

Просто растворилась в темноте, не оставив и следа.

Только лёгкий холодок там, где только что было тепло.

— Моник... — позвал я тихо, но она уже ушла.

Женщина ничего не заметила. Она уже подходила к футону, поигрывая сорочкой, присаживаясь рядом.

— Господин, вы такой большой... сильный... я сразу поняла, когда увидела вас в зале...

Я смотрел на неё и видел другое.

Видел, как Моник стояла в углу в те ночи, когда я приводил баб. Как смотрела на меня из зеркала, пока я развлекался с очередной шлюхой. Как в её глазах застывала боль, которую я с упоением ей причинял — потому что знал, что она видит, и делал это назло.

Назло ей.

Своему проклятию.

Своей боли.

Своей Моник.

— ...я умею многое, господин, вам понравится... — женщина тянула руки, пыталась коснуться.

Я перехватил её запястье.

— Свали, — сказал тихо. — Если жизнь дорога.

Она замерла. Глаза округлились, улыбка сползла.

— Но господин...

— Я сказал — свали.

Голос был таким, что она вскочила, не дожидаясь повторения. Подхватила поднос, вылетела за дверь быстрее, чем забежала.

Я остался один.

В пустой комнате.

Без неё.

— Моник... — позвал я в темноту.

Тишина.

— Моник, вернись. Сейчас же.

Ничего.

Я вскочил, заметался по комнате. Заглянул в зеркало — пусто. В тёмные углы — пусто. В разбитое стекло на столе — пусто.

— Моник! — рявкнул я уже в голос. — Твою мать, ты серьёзно?!

Тишина.

Обиделась. Решила, что я опять буду с другой. Ушла, чтобы не мешать. Чтобы я, сука, развлекся. Как раньше.

Я вспомнил её лицо за секунду до того, как она исчезла. Эту боль в глазах. Эту тоску.

Сколько раз я заставлял её это видеть? Сколько ночей она провела в зеркале, пока я спал с какими-то бабами? Сколько раз я, пьяный, ухмылялся ей в лицо, когда очередная шлюха вскрикивала, замечая в углу жуткое отражение, и убегала с воплями?

Сколько боли я ей причинил просто за то, что она — это она?

— Идиот, — прошептал я, падая на футон. — Какой же я идиот.

Я сидел в темноте, сжимая голову руками, и чувствовал, как внутри всё разрывается.

— Моник... — позвал тихо, уже без надежды. — Прости. Я не хочу никого. Только тебя. Вернись. Пожалуйста.

Ни звука.

Ни тени.

Ни отражения.

Она ушла.

И я даже не знал, куда. В мир теней? В темноту за гранью? Просто растворилась, потому что решила, что я в ней больше не нуждаюсь?

— Моник...

Я лёг на футон, на то место, где она только что была. Там ещё хранилось её тепло.

— Вернись, — прошептал я в пустоту. — Я больше никогда... никогда не сделаю тебе больно. Ни с кем не буду. Только ты. Слышишь? Моя тварь. Моя Моник. Моя единственная.

Тишина плакала за окном дождём.

Я закрыл глаза.

И вдруг почувствовал — лёгкое прикосновение к щеке. Невесомое, как крыло бабочки.

Я открыл глаза.

Она стояла рядом с футоном. Смотрела на меня сверху вниз, и в глазах её стояли слёзы. Чёрные, как сама ночь.

— Моник...

Она приложила палец к моим губам. Потом к своим — к ниткам.