Я разрезал её — и отбросил кинжал в сторону.

Моник открыла рот.

И заговорила.

Глава 22: Голос

Шэйн Лоро

Она открыла рот.

Губы, впервые свободные от ниток, дрожали. Кровь — красная, живая — текла по подбородку, капала на камни.

Тихий выдох.

Непривыкшие к свободе губы пробовали воздух, шевелились беззвучно.

А потом слова полились.

— Ты... — голос хриплый, сорванный, как будто она никогда им не пользовалась. — Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой... ты помнишь тот день... когда она ушла и не вернулась... ты сидел и ждал три дня... а она не пришла...

Я замер.

— Первый дракон... ты убил его и думал — теперь все увидят, какой ты... а им было плевать... ты им был нужен только чтобы убивать... а когда убил — отошли в сторону...

— Моник... — выдохнул я.

Но она не могла остановиться.

Слова лились, как кровь из раны. Грязные. Болезненные. Те, что я сам себе говорил ночами, когда не мог уснуть. Те, что прятал глубоко под замок, заливал саке, забивал чужими телами.

— Принцесса... ты знал, что она тебя предаст... ты знал это ещё когда лез в башню... но надеялся... дурак... всегда надеялся... а она плюнула в лицо...

— Замолчи, — прошептал я.

— ...ты думал, что хоть проклятие тебя ненавидит по-настоящему... а не любит притворно... ты рад был что я есть... потому что хоть кто-то смотрит на тебя... даже с ненавистью...

— Замолчи!

— ...а когда понял, что я люблю — испугался... потому что любовь предают... все предают... ты хотел убить меня, чтобы не ждать, когда я тебя предам...

Я не заметил, когда в руке снова оказался кинжал.

Старухин, кривой, чёрный.

Он сам пришёл в ладонь.

— ...ты слабый... ты никто... ты убиваешь, потому что не умеешь жить... ты спишь с чужими, потому что боишься своих... ты...

Я занёс руку.

Она смотрела на меня. Говорила и смотрела. И в глазах её была такая боль, такая мука, что хоть волком вой.

Она не хотела это говорить.

Она пыталась сдержать — я видел, как дрожат губы, как она зажимает рот руками между словами, но слова всё равно вырывались. Толкало их что-то изнутри, неподвластное ей.

Кинжал дрогнул в моей руке.

— Убей её! — зашипела старуха из темноты. — Убей — и станет вечной! Будет с тобой всегда! В каждом отражении! Немая, слепая, но твоя!

Я замер.

И в этот момент на пороге храма появилась белая фигура.

Монах.

Тот самый, из гостиницы.

Стоял в свете луны, сжимая в руках свой деревянный ящик, и смотрел на меня.

— Прими боль, внучок, — сказал он тихо. — Слушай её. Убьёшь — и вечность себе не простишь.

— Она говорит! — рявкнул я. — Про всё... про всё, что я прятал...

— Знаю. Это ты сам говоришь. Её устами. Магия старухи развязала то, что ты годами затыкал. Она не хочет это говорить. Видишь?

Я посмотрел на Моник.

Она зажимала рот руками, но слова всё равно сочились сквозь пальцы:

— ...ты боишься, что я уйду... как мать... как принцесса... как все... ты боишься любить, потому что любовь делает слабым...

По щекам её текли слёзы. Чёрные. Красные. Перемешанные.

— Видишь? — повторил монах. — Она мучается больше твоего.

Старуха зашипела, вскочила, замахала руками:

— Пошёл вон, старый пень! Не лезь не в своё дело! Она моя! Он мой! Я их кровь заберу!

— Ты уже взяла золото, — спокойно ответил монах. — Этого довольно. Душу оставь.

Они заспорили, зашипели, но я почти не слышал.

Я смотрел на Моник.

На то, как она корчится от каждого слова, которое вылетает из её рта. Как пытается заткнуться — и не может. Как слёзы текут по щекам.

Она не хочет это говорить.

Она мучается.

А я стою с кинжалом и думаю — ударить?

— Моник, — позвал я тихо.

Она подняла глаза.

— Ты меня слышишь?

Она кивнула, не переставая говорить:

— ...ты думал, я не знаю, как ты плакал ночами... когда никто не видел... я видела... я всегда видела...

— Я знаю, — сказал я. — Ты всегда была рядом.

— ...ты ненавидишь себя больше, чем других... ты...

— Знаю.

Я шагнул к ней.

— ...ты хочешь убить меня, чтобы не слышать этого...

— Нет, — сказал я. — Не хочу.

Я опустился на колени перед ней. Отбросил кинжал в сторону. Он звякнул о камни и покатился во тьму.

— Говори, — сказал я. — Говори всё. Я выдержу.

Она смотрела на меня сквозь слёзы. Губы её шевелились, выдавая очередную гадость:

— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

— Не уйдёшь.

— ...ты думаешь, что недостоин любви...

— Знаю.

— ...ты...

Я прижал палец к её губам.

— Тише, — сказал я. — Я слышу. Я слышу тебя. И себя слышу. И всё это — моё. И я принимаю.

Она замерла.

Губы её перестали двигаться. Слова застряли в горле.

— Принимаю, — повторил я. — Всю боль. Весь страх. Всё дерьмо, что я в себе носил. Принимаю. И тебя принимаю. Всю. Такую, какая есть.

Она всхлипнула.

И замолчала.

Впервые — замолчала сама. Не потому что нитки, не потому что магия. Просто — замолчала.

— Моник? — позвал я тихо.

Она открыла рот.

— Шэйн, — сказала она.

Просто моё имя.

Голосом. Настоящим, живым, хриплым от долгого молчания.

— Шэйн...

— Я здесь, — ответил я. — Я здесь, Моник.

Она упала в мои объятия, и я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как шепчет моё имя снова и снова.

А за спиной шипела старуха, и монах читал молитвы, и тени разбегались в стороны.

Мне было плевать.

У меня в руках говорило моё проклятие.

И говорило оно не гадости.

Оно говорило моё имя.

Глава 23: Прости

Моник

Свобода оказалась болью.

Когда последняя нитка упала с губ, я почувствовала радость. Такую яркую, такую чистую, что сама испугалась. Губы, впервые ничем не стянутые, шевелились, пробовали воздух, кровь текла по подбородку — и это было прекрасно.

Я посмотрела на него.

Он сидел напротив, сжимая в руке кинжал, и ждал. В глазах — надежда, страх, любовь.

Я открыла рот, чтобы сказать его имя.

Просто имя. Шэйн.

И вместо этого из горла полезло:

— Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой...

Нет!

Я зажала рот руками, но слова текли сквозь пальцы, как чёрная кровь сквозь раны.

— Ты хотел умереть после дракона, но было страшно...

Нет, нет, нет!

Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как боль входит в него с каждым моим словом. Как рука с кинжалом вздрагивает.

Я не хотела.

Я не хотела быть его болью.

Я не хотела, чтобы он это слышал.

Я хотела сказать ему: «Я люблю тебя. Спасибо, что снял нитки. Ты самый лучший. Ты мой».

А говорила гадости. Грязные, страшные, те, что он прятал глубоко внутри.

Я смотрела на кинжал в его руке и готова была сама вырвать его, отрезать себе язык, замолчать любой ценой. Или уйти в тени — пусть сожрут, пусть разорвут на части, только бы не видеть эту боль в его глазах.

— ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

Я не уйду! Я никогда не уйду! Я люблю тебя, дурак!

— ...ты думаешь, что недостоин любви...

Достоин! Самый достойный из всех!

— ...ты...

Я захлёбывалась словами, которые не могла остановить. Каждое было ножом — ему в сердце, мне в душу.

Я видела, как он заносит кинжал.

И мысленно кричала: «Ударь! Убей! Только не смотри так! Только не смотри на меня с этой болью!»

Но вместо удара он отбросил кинжал.

Опустился на колени.

И сказал: «Говори. Я выдержу».

Я смотрела на него сквозь слёзы. Сквозь слова, которые всё ещё лились. Сквозь эту проклятую магию, что рвала меня изнутри.

Он слушал.

Он принимал.

— ...ты боишься, что я перестану тебя любить, когда увижу всего...