— Ну... может, серебрушку, если сторгуешься.

Я вздохнул:

— Ладно. Серебрушка — тоже деньги.

Мы пошли дальше.

Деревня встретила нас настороженно. Мужики с вилами, бабы с детьми за спинами, староста, трясущийся от страха.

— Вы... вы тот самый убийца драконов? — спросил он, вглядываясь в моё лицо.

— Тот самый.

— А это... это кто с вами?

Он кивнул на Моник. Она стояла чуть поодаль, в тени старого дуба, и улыбалась.

— Жена, — ответил я.

Староста округлил глаза:

— Жена? Но говорят, у вас проклятие было...

— Было. Теперь — жена. Не мешайте работать. Где тварь?

Тварь оказалась мелкой — какая-то водяная нечисть, поселившаяся в колодце. Я разобрался с ней за минуту, даже меч не понадобился — просто вытащил за шкирку и придушил.

Моник стояла рядом, подавала верёвку, уворачивалась от брызг чёрной крови.

— Грязная работа, — заметила она.

— Привычная.

Староста отсчитал серебрушку, добавил от себя лепёшек и кувшин молока.

— Спасибо, господин. Спасибо, госпожа. Если б не вы...

— Ладно, — махнул я рукой. — Бывайте.

Мы ушли из деревни, когда солнце клонилось к закату.

На ночлег остановились в поле, у небольшого костра. Моник сидела рядом, прижимаясь ко мне, и смотрела на звёзды.

— Шэйн, — сказала она вдруг.

— М?

— Я счастлива.

— Давно?

— С того дня, как ты снял нитки. Каждый день.

Я поцеловал её в макушку:

— Я тоже.

— Даже когда за медяки работаем?

— Особенно когда за медяки.

Она засмеялась. Тихо, счастливо.

В темноте зашевелились тени — её верные слуги. Они кружили вокруг костра, охраняли наш сон.

— Куда завтра? — спросила Моник.

— А куда ветер дует?

— В сторону гор.

— Значит, в горы.

— А там что?

— А там посмотрим. Может, дракон. Может, ещё какая тварь. Может, просто красиво.

— Главное — вместе, — сказала она.

— Главное — вместе, — согласился я.

Мы сидели у костра, убийца драконов и его тень, и смотрели на звёзды.

Впереди была целая жизнь.

Полная пыльных дорог, дешёвых гостиниц, мелких тварей и медяков. Полная ссор и примирений, смеха и слёз, боли и счастья.

Полная любви.

Потому что когда у тебя есть тот, кто принимает тебя целиком — со всей болью, со всем дерьмом, со всеми тенями внутри, — это и есть счастье.

Я обнял Моник крепче.

— Люблю тебя, — шепнул я.

— Люблю тебя, — ответила она.

Костер догорал.

Тени охраняли наш покой.

А мы были вместе.

Навсегда.